А через восемь месяцев самые старшие ребята предложили мне мир. Им понадобилось восемь месяцев, чтобы понять простую, на мой взгляд, вещь. Каждый из них был сильнее меня. Группа была во много раз сильнее. Все вместе были во сто крат сильнее. Свою порцию побоев я мог получить в любой момент. Меня даже искать не надо, чтобы избить.
И я к этому был уже готов. Готов получить все сполна, огрызнуться и отправиться в карцер.
Но я не забуду. И не прощу. Я буду долго поджидать благоприятного момента, удачного стечения обстоятельств, счастливого расположения звезд… А потом отомщу. Обязательно. Каждому по отдельности. Фантазия на этот счет у меня была богатой. Чем еще заниматься долгими днями в карцере, как не строить планы мести обидчикам?
У них не хватило выдержки, терпения и нервов. Ребятам было тяжеловато существовать, постоянно озираясь и ожидая ловушки. Не привыкли они жить в одиночку, потому что всегда жили толпой.
Это меня устраивало. Стычки не прекратились вообще, но стали гораздо легче — старшие ребята больше не вмешивались. Правда, получилось так, что от врагов я избавился, а друзей и собеседников не завел. Жаль, конечно, но что уж поделаешь…
Академия? Там самому младшему было четырнадцать, а мне — чуть больше десяти. Минимальный возраст для поступления. Может, потому и не сложилось снова. Нет, никаких войн и законов волчьей стаи — взрослые ведь люди. К тому же там большинство кадетов были родом из семей военных. Не только тех, которые в штабах служили. Некоторые и на краях Федерации воевали. Так что ребята, потерявшие кого-нибудь из родственников, прекрасно знали — Жнец никак и никого не выбирает. Он просто жнет. Сдохнуть можно в любой момент. В Академии мне вначале тоже доставалось неслабо, но только за счет возраста. В Федерации каждый последующий король вводит свои правила в Академии, которая вообще-то ему и принадлежит. При Кеосите упор делался на тактику. При Спейсе — на стратегию. При Рембетисе — хрен знает на что. Никто до сих пор не понял, если честно. Хорошо хоть, что Рембетиса быстро отравил его дядя. Придурок был полный (я не дядю имею ввиду). Нынешний король… поскольку он еще не помер, то имя никто, кроме придворных не запоминает. Мне говорили, только я забыл. Так вот, нынешний король, который тогда был на пару десятков лет моложе, решил, что главное в военном деле — умение махать мечом. Я его три года проклинал. Вот ведь скотина! Не ножом работать, понимаете?! Не саблей, на худой конец! Мечом! А мечи разными бывают. И для десятилетнего пацана они все — очень тяжелые. На двуручный я с тех пор без отвращения смотреть не могу. И скорее сапожную иглу в качестве оружия выберу, чем эту неподъемную хреновину. И доспехи с тех же пор не люблю.
Первые три года, пока не поднабрался силенок и умения, на занятиях по фехтованию меня не лупили только ленивые и безрукие инвалиды. До лета я попросту забывал, каков настоящий цвет у моей кожи. Синяки не проходили. В остальном все было нормально. Академия — единственное место, где еще помнят, что такое дисциплина. Отношения со всеми у меня были ровные, но не более. Я был самым младшим и даже не из военной семьи, увенчанной славой. Так что когда наступало лето, все разъезжались к родителям и бедных кадетов приглашали к себе их богатые приятели, то я оставался один.
Меня к себе не приглашал никто.
Городские кадетов не любили (за дело не любили). Скрыть принадлежность к Академии было невозможно — городишко небольшой. Я оставался в компании книг и сторожей, которых выпивка интересовала больше, чем кадет-недоросль.
Так что «счастливая кадетская юность» тоже прошла при полном отсутствии приятелей и собеседников. Да к тому времени они мне были уже не больно-то и нужны.
Школу боевых искусств я закончил местной легендой-страшилкой, которую старшие рассказывали младшим. В Академии у меня сложился статус «…ну, такой молчаливый парень, себе на уме. Нормальный, вроде, хотя…»
Дальше стало еще проще — началась война. Пехота… разведка… если подумать, то разведка для меня была самым лучшим местом обитания…
— Почему?
Вопрос был неожиданным и просто прилетел ниоткуда. Я малость отвлекся от своих мыслей и повертел головой. Напротив меня, в кресле сидела красивая женщина Айгуль, глядя мне в глаза с откровенным любопытством. У меня все тело покрылось холодной испариной. Это что же, я тут сидел и трепал своим длинным языком? Так получается? Мысль была настолько неприятной, что меня просто передернуло.
— Да. Я говорила, что настойка поможет нам быть откровеннее друг с другом. Это действует именно так. Но я играю честно — вы можете спрашивать у меня все, что угодно. Только лучше спрашивайте голосом. Так будет проще. Читать эмоции вообще сложно, а читать ваши — крайне сложно даже для меня. Они как камень, раскаленный настолько, что расплавился и стал паром в небе. Но при этом остался камнем. Понимаете? Лучше просто говорите. И спрашивайте. Но вначале все же ответьте — чем это разведка была так хороша?
— В разведке я, большей частью, действовал один. Сам.
— Это в том смысле, что «хочешь сделать хорошо — сделай сам»?
— Нет. Просто это были мои решения и только мои. Мне не приказывали, а ставили задачу. Остальное решал я. Не кто-то за меня и не я вместе с кем-то. Я один. Это важно и помогает экономить время. Нет смысла искать виновных, когда все пойдет не так. Сделал хорошо — осанна тебе, всяческая слава и, может, абзац в учебнике по истории. Самое главное — жизнь. Твоя и твоих людей. Это твоя заслуга. Сделал плохо — твой косяк и винить в этом, кроме себя, некого, потому что решал все ты один.
Пока я говорил, то лихорадочно пытался что-нибудь придумать. Если я правильно понимаю сложившуюся ситуацию, то сейчас из меня будут извлекать какую-то информацию, которая у меня есть, а у них нет. И я обязательно солью всех, расскажу даже о том, чего сам уже давно не помню. По-другому просто не бывает с колдунами. И вариант у меня только один — пытаться максимально скрыть все. Не строить из себя героя. Говорить начинают все. Исключений не бывает. Просто попытать не дать им… Знать бы, что им нужно? Вряд ли уже узнаю. Надо говорить. Постоянно. Или чтобы она говорила. Эта отрава не может действовать вечно. Вот значит, как это происходит. Никто не знал, как действуют колдуны, копаясь в мозгах у людей, но самих людей, которые прошли через это, видели. Как правило, жили они недолго. Меньше суток. Значит, когда закончится действие этого зелья, мой мозг перемелет в мясорубке, начнутся судороги, глаза вылезут из орбит, а кровь будет сочиться изо всех пор тела… Мало приятного. Надеюсь только, что к тому времени я уже ничего соображать не буду. Вот ведь подстилка эльфийская! Меч рядышком лежит. Надо только…
Я почувствовал легкое покалывание в пальцах…
— На вас только начало действовать?
Айгуль глядела на меня уже удивленно.
— Хотя, да, конечно. Вы ведь в первый раз ее пьете… Питер, все, что я говорила — правда. Я чувствую, что вы уже вообразили себе что-то ужасное. Не знаю, что именно, но ничего подобного не произойдет. Послушайте, я должна была сразу предупредить и объяснить, как все будет, но… просто не подумала об этом. Сейчас у вас будет такое ощущение, будто тысячи муравьев пробегают по вашему телу. Это пройдет очень быстро, а потом вы почувствуете, что хорошо отдохнули, выспались и плотно позавтракали. Если хотите — возьмите ваш меч. Я ощущаю, что по поводу меня у вас самые, что ни на есть кровожадные планы, но, пожалуйста, не делайте ничего из того, о чем думаете. Кстати, когда пойдете за мечом, прихватите воду. Там на столе стоит кувшин.
Покалывание в пальцах многократно усилилось. Если это и были муравьи, то насекомые хворали чесоткой. Зудело все — просто жуть. Я елозил спиной по обивке кресла, едва сдерживая удовлетворенное урчание. Способность двигаться вернулась, но сейчас это было не главным. Я ж говорю — тело жутко зудело. Внезапно все прекратилось. Я действительно почувствовал себя спокойным, довольным, сытым и хорошо отдохнувшим. Сплетя пальцы, потянулся до хруста и легко поднялся на ноги.
Женщина в кресле напротив меня улыбнулась, потерла переносицу и сказала: