«Ему, только ему и никому другому».
– Я... – девушка судорожно вздохнула. – Люсьен, не участвуй больше в поединках. – Подняв руку, дочь Байярда дотронулась до покрытого синяками лица де Готье. – Возьми меня в жены, и земли будут твоими.
Мужчина нежно провел губами по ее рту.
– Не могу, – пробормотал Люсьен и затем снова задал свой вопрос: – Кому, Александра?
Заглянув ему в глаза, она поняла, что нужно говорить только правду.
– Тебе, – прошептала она. – Я принадлежу тебе, Люсьен де Готье.
Ее любимый улыбнулся.
– Хорошо, а теперь подари мне знак признательности.
Прижимая податливое тело Александры к обнаженной груди, Люсьен раздвинул языком ее губы и начал ласкать ей рот.
Девушка мгновенно забыла о событиях последних нескольких недель, застонав от разгоревшегося в ней желания. Руки ее сомкнулись у Люсьена на шее. Это было то, чего она так давно хотела, – начало великого обладания, огромной страсти, в которой ей когда-то было отказано. Может, сегодня ей суждено узнать?
Лаская одной рукой ее грудь, а другой нежно гладя по спине и ягодицам, Люсьен погрузил язык глубже. Языки влюбленных слились в бешеном танце любви.
Тело Александры пронизала дрожь, и она затрепетала от счастья, почувствовав затвердевшее доказательство его желания, упершееся ей в живот. Его рука, скользнув под платье, дотронулась до обнаженной внутренней поверхности бедер. От нахлынувших ощущений девушка глубоко вздохнула и запрокинула голову. Рука Люсьена поднялась выше, мягко касаясь влажной расщелины.
– Пожалуйста, Люсьен, – умоляла Александра странным, надтреснутым голосом, показавшимся ей чужим. – Сейчас.
Люсьен мгновенно отреагировал, убрал руку и переложил ее на бедро. Не выдержав, он застонал от досады.
– Нет, еще нет. Еще не время и тем более сейчас. Мне надо надевать доспехи и готовиться к поединку.
Понадобились долгие секунды, прежде чем смысл сказанного дошел до Александры. А когда это, наконец, произошло, девушка крепко зажмурила глаза, потом открыла их, втайне надеясь, что ее страстное желание сбудется. Но ничего не произошло.
– Прошу тебя, пожалуйста, не надо сражений... Прямой, немигающий взгляд Люсьена сказал ей, что спорить бесполезно. Отвергнутая Александра замолчала. Мужчина заботливо одернул ей юбки, убрал руку с груди и прикоснулся пальцем к ее вспухшим губам.
– Ты уверена, что испытываешь любовь ко мне?
Дочь Байярда кивнула, но убедить де Готье было не так-то легко.
– Посмотри на меня, – приказал он, – я не красавец, весь в шрамах, не говоря уже об этом, – он дотронулся до полумесяца, навечно запечатленного на лице. – Да и раньше меня вряд ли можно было назвать красивым, не то что Винцента или Эрве;
Дерзко протянув руку, Александра дотронулась до шрама, заканчивающегося у внешнего угла глаза.
– Да, это правда, что ты некрасив, – согласилась дочь Байярда, глядя ему прямо в глаза. – Не сравнить с Винцентом или Рашидом. Но здесь, – она приложила руку к груди, где тяжело ухало и колотилось сердце, – здесь ты самый красивый, Люсьен, или будешь таким, если себе позволишь. Ты человек, которого я люблю.
«Может, она действительно другая, – подумал мужчина. – Не похожая на тех двух, с которыми я был помолвлен?»
С момента ее прибытия в Корберри он внимательно наблюдал за дочерью Байярда, но ни разу не заметил, чтобы она смотрела на его брата коровьими влажными глазами, как другие женщины. В самый первый день турнира Люсьен видел, с какой неохотой Александра, стоявшая у стола со знаменами и шлемами, разговаривала с Винцентом. А когда он отошел, она ухитрилась что-то сделать у стола, чего он не понял, да и остальные тоже.
И только гораздо позже, да и то случайно, де Готье, понял, что она сделала. Приняв шлем из рук оруженосца, он увидел начертанный на отполированной поверхности крест. Александра благословила его.
В нем сейчас постепенно возрождалась, ширилась и росла вера в женщин. А потом эта чертовка вдруг оказала внимание сэру Рексолту.
От огорчения де Готье чуть не рехнулся. Память об этом горьком чувстве, а вовсе не стремление во что бы то ни стало получить назад свои земли, заставила его сражаться в тот день и вновь бороться все это время. Тягостное воспоминание давало ему силы побеждать каждого очередного противника и принимать новые вызовы, даже когда от усталости вес его доспехов грозил пригвоздить его к земле.
– Мы поговорим об этом позже, – отходя от Александры проговорил он.
Девушка горячо молилась, чтобы ее собеседник произнес слова любви, открыл ей свое сердце, как это сделала она, но тот не внял ее молчаливым увещеваниям. Люсьен или слишком горд, чтобы их сказать, или в нем горит лишь желание плоти, а не стремление души.
Смесь гнева, огорчения и страха за его жизнь, опасения, что он может получить серьезное ранение или вовсе погибнуть в схватке, заставили Александру сказать:
– Если бы ты по-настоящему любил меня, ты бы никогда так не поступил. Ты бы сложил оружие и отверг вызов.
Его взгляд стал жестким.
– Это что, ультиматум?
Ультиматум? Она никогда не думала, что ее просьбу можно выразить таким словом, но если есть возможность предотвратить этот бой, почему бы не воспользоваться военным термином?
– Да, ультиматум.
Сжав кулаки, Люсьен отступил на шаг.
– Тогда ты проиграла.
Не желая, чтобы он видел ее слезы, девушка отвернулась и подняла лежавший на ковре плащ, склонив голову на грудь, она набросила его на плечи и трясущимися руками попыталась застегнуть брошь.
Полог приподнялся.
– Прошу прощения, – произнес Эрве, переводя взгляд с Александры на Люсьена. – Но мне кажется, что сюда идет епископ.
Дочь Байярда расширившимися от ужаса глазами уставилась на старшего де Готье. История повторялась, все возвращалось на круги своя – ей вспомнилась ночь ее визита в комнату евнухов. Александре прекрасно было известно, что ждало женщину, застигнутую в жилище мужчины. Но это было в Алжире. А какова цена этого в Англии?
– Кто-то следит за тобой, – сухо сказал Люсьен, затем посмотрел на брата. – Задержи его, если сможешь.
Округлив глаза, Эрве выскочил из шатра.
Де Готье быстро застегнул на девушке брошь, затем схватил растерявшуюся Александру за руку и оттащил в сторону.
«Неужели он хочет спрятать меня внутри?» – промелькнула мысль у Александры. Здесь нет другого выхода, кроме того, через который она вошла. Несколько мгновений спустя девушка получила ответ на свой вопрос, когда де Готье вытащил кинжал. Вонзив его в парусину, он прорезал узкую щель на расстоянии полуметра от земли. Затем, убедившись, что поблизости никого нет, он подвел Александру ближе.
– Иди, – приказал Люсьен. – Нас не должны снова застать вместе.
Дочь Байярда наклонилась, чтобы нырнуть в щель, но что-то заставило ее обернуться. Это оказался взгляд его глаз, полный нежности и желания.
– Люсьен...
– Александра, на этот раз накажут не меня, – проворчал мужчина, слегка подталкивая ее. – А теперь иди.
Это правда, его не изобьют как скотину. Скорее гнев епископа падет на нее и Александра, если честно признаться, вполне его заслуживает.
– Ты только скажи мне – ты меня любишь?
Покачивая головой, де Готье прислушивался к голосам, раздававшимся снаружи.
– Любовь – это детские чувства, – фыркнул он, затем взглянул на девушку. – Мы не дети, Александра.
«Что-то умерло в ее глазах, или мне показалось?» – подумал Люсьен, чувствовавший себя в эту минуту ничтожнейшим из подлецов. «Позже», – убеждал себя Люсьен. Сейчас было не время на эмоции, с которыми он боролся с первой встречи с ней.
– Прощай, Люсьен, – проговорила Александра. Подбородок у нее дрожал, слезы навернулись на глаза, но дочь Байярда справилась с собой и, нырнув в щель, исчезла.
Люсьен не терял времени даром. Быстро придвинув к прорези стул, он опустился на него и как раз вовремя – в палатку вошел епископ Арми.