Но дети сами по себе не рождаются из ничего, ребёнку нужна мать, чтобы появиться на свет, и это больше всего удручало меня. Меня всегда пугала мысль о том, что мне придётся связать свою жизнь с одной из тех девушек, которые жили в нашем поселении. В моих глазах они людьми могли считаться с большой натяжкой, а о том, чтобы испытывать к ним какие-то чувства, и речи быть не могло. Не мог я позволить быть матерью моих детей абы кому, и не хотел я прожить такую же жизнь, какая была у всех знакомых мне мужчин. Как бы они ни старались выглядеть счастливыми людьми, мне было прекрасно понятно, что нет в их жизни ни любви, ни счастья. Каждый из них хотя бы раз в жизни жалел о том, что решил когда-то жениться, ведь у каждого из них жёны были несовершенными, с которыми приходилось постоянно спорить и ругаться по любому, даже самому незначительному поводу. Такая семейная жизнь мне всегда казалась отвратительной и ужасной, не может быть счастья и понимания у двух людей, которые хоть раз в жизни поругались, не могут любовь и недовольство жить вместе. И хоть я часто слышал от взрослых мужчин, хотящих казаться умудрёнными своими годами, что в семейной жизни надо мириться со многим, для того чтобы найти семейное счастье, их слова мне казались проявлением глупости и малодушия. Незачем человеку ко всем превратностям судьбы добавлять ещё и плохую жену, гораздо легче спрыгнуть со скалы на острые камни, если очень хочется помучиться.
Чем больше я думал об этом, тем сильнее мной овладевало отчаяние, ведь я понимал, что идеальных людей не существует, а мириться с их несовершенством я не хотел. Без изъяна бывают только боги, если, конечно, они существуют на самом деле. В детстве от отца я слышал про одну богиню, имени которой я уже не помню. Когда-то ей поклонялись многие люди, но потом про неё забыли. Она была богиней справедливости, олицетворявшей собой абсолютный идеал, дающая всем пример для подражания. Но она была также и судьёй тем людям, которые слишком часто нарушали её законы. Их ждало очищение от скверны, таящейся в их душах, которая выжигалась пламенным кинжалом богини. Только о такой жене я и мог мечтать: о прекрасной и одновременно сильной, справедливой и неумолимой, такой, чьим величием можно было восхищаться. Но такой могла быть только совершенная богиня, живущая на небесах, восседающая на подушках из облаков и пьющая божественный нектар, источаемый солнцем.
Эти воспоминания разбудили во мне старые мысли, мысли о прекрасной недосягаемой мечте, которая есть, она уже существует, но очень далеко от меня, может быть высоко в небесах или вообще в другом мире. Этим миром были мои сны, в которые я окунался всякий раз, когда лежал в кровати и уносился в своих мечтах очень далеко. В этом доме, пахнущем теплом и уютом, сон пришёл ко мне незаметно и окутал меня своими невидимыми объятиями.
Утром в кровати было так хорошо, что не хотелось открывать глаза. Вокруг было тихо, но было ясно, что уже настал день. Сквозь закрытые глаза я чувствовал свет солнца, падающий мне на лицо, но сон не хотел отпускать меня из своих объятий. Сладко потянувшись, я раскинул в стороны свои руки и ноги, вспоминая вчерашние мысли о прекрасной богине. По мере пробуждения ото сна мне всё больше казалось, что рядом со мной кто-то есть, и этот кто-то смотрит на меня. Я открыл глаза и увидел, что рядом с моей кроватью стоит девочка, открывшая вчера мне дверь. Теперь я смог разглядеть её лучше, чем вчера при свете светильника. Она была худощавой с длинными каштановыми волосами и большими серыми глазами, которые радостно смотрели на меня, в руках она держала большую чашку, которую подала мне, увидев, что я проснулся.
– Давно ты здесь стоишь? – спросил я её.
Она мне в ответ лишь улыбнулась и ещё ближе поднесла ко мне чашку. Только я принял её из худеньких рук девочки, как она убежала от меня, звонко засмеявшись. В чашке было молоко, которому я очень удивился, никогда бы не подумал, что в этих краях могут содержать коров. Наверное, в этом городе молоко стоит намного дороже, чем в любом другом. «Аввакум решил быть по-настоящему гостеприимным», – подумал я с улыбкой. Осушив всю чашку тремя большими глотками, я спустился вниз, потирая отёкшее за долгую ночь лицо. Аввакум уже был на ногах, перетаскивая ящики из одного угла в другой, он не заметил, как я подошёл к нему сзади.