Мальчик снова вскричал и тут я уже не выдержал. Я помню, как подошёл к нашему командиру и попросил разрешения на то, чтобы взять этого ребенка с собой. Командир был человеком крайне жестоким и, судя по всему, кровожадным. Он наотрез отказался, отмахнувшись чем - то наподобие "такого приказа не было". Тогда я предложил взять мальчика и вырастить из него солдата Вермахта, верного и боеспособного. Пушечное мясо, чтобы не тратить наших, немецких ребят. "Что сказал бы фюрер, упусти мы эту возможность?" - сказал я ему, на что он моментально среагировал, выкрикнув: "Да как ты смеешь, старик, меня попрекать в некомпетентности?!" Потом он, нехотя, но сказал, что спросит об этом у командования позже, а пока все же разрешил мне забрать его.
Я подошёл к той женщине. Она закрыла плачущего малыша всем своим телом, присев на колени, но наш солдат ударом сапога в бок, свалил ее наземь. Она все равно держала своего сына, откашливаясь и отдыхиваясь. Я толкнул того в плечо, сказал, чтобы он не трогал ее. Он сщурился, но все же отступил. Я сел рядом на корточки и незаметно положил матери руку на плечо, пока другие были заняты поджигом амбара. Она посмотрела на меня исподлобья, через слезы. В этих глазах я увидел не страх, не боль – я увидел всю ту же ненависть. Эта женщина сжигала меня изнутри своим холодно – голубым взглядом, каким смотрели все те солдаты, с которыми мне доводилось встречаться на этой земле. Я попробовал знаками объяснить ей, что я не причиню вреда ее ребенку. Она мне не верила. Я бы тоже не поверил. Мне пришлось насильно отобрать у нее ребенка. Она кричала на меня, кусала за руки, всеми силами удерживала своего кричащего сына. Когда мне все же удалось его взять, она попыталась напасть на меня с камнем и ее насильно оттащили мои товарищи.
Я стоял со спящим мальчиком на руках и размышлял: "Разве это нужно Германии, моему фюреру? Почему я здесь?". Мои размышления прервала спичка, брошенная в промасленное сено. Тут же все вспыхнуло красным пламенем. Амбар загорелся, от него вверх поднялся черный столб дыма. И тут я услышал первые пронзительные крики. О, это был тот самый крик, в котором читается не просто страх, а ужасная паника. Послышались ещё крики, сливаясь в хор из множества голосов. Наверное, это и был гимн войны. Настоящий, не тот, что с ревом моторов, звяканьем гусениц и строгим, выверенным топотом марша тысяч немецких сапог, о котором мне рассказывал офицер из элитного отряда. Именно тот, который служит последствием любой войны - гимн смерти. Я закрыл ребенка от пожара и прикрыл ему уши. Он не должен был этого слышать, по - крайней мере, пока.
Однако, вскоре, все стихло. Амбар горел долго, мы не стали дожидаться, пока он догорит и повезли орудия дальше, куда нам было указано. Я оглянулся, когда мы подходили к опушке леса, у которого должны были расположиться. По яркой, жирной точке я понял, что загорелась вся деревня. Мальчик спокойно спал у меня на руках. На шее у него висел маленький крестик, который я быстро спрятал у себя в кармане, пока мои товарищи его не увидели. Думаю, они бы с удовольствием прикарманили бы его себе – крестик был золотым.
Глупо было думать, что такие же чувства к чужому ребенку, ребенку врага, могли проснуться у моих молодых однополчан, у которых детей не было. Молодые свято верили, что все славяне - рабы, не более, чем скот, что жрет траву в хлеву, что созданы для ежедневной работы, и ни достойные ни человеческой жизни, ни такой же смерти. Мы же, старики - солдаты, расценивали всех почти одинаково, и различали людей по тому, как они дерутся за свою свободу, семью и Родину. Я участвовал во многих уличных драках, когда был таким же юнцом и не только мог постоять за себя, но и побороться на равных с двумя, а то и тремя соперниками. Попадались и те, кто знатно красил мне морду синяками и ссадинами – такие драки доставляли мне не мало удовольствия. Не важно, насколько были богаты или бедны мои противники, какой у них был цвет кожи - черный, красный или жёлтый. Тот, кто был силен в бою и честен с противником был достоин уважения. Тут же была странная, извращённая идеология, которую я, взрослый человек, просто не понимал. Но также я любил свою Родину, мою Германию, над которой жестоко надругались французы с англичанами, выкатив нам после поражения в Первой Мировой свои условия, заперев нас в "клетке" правил. Такого спустить ни один уважаемый патриот просто не мог.
Мы остановились в лагере другого отряда, которые стояли здесь неделю. Уже вечерело. Расположившись, мы отужинали пайком и сели беседовать. Даже комары жрали нас так нещадно, будто напивались кровью в последний раз. Все здесь было чужим: чужое небо, чужие деревья, все чужое. Мы говорили в полный голос, не боясь ничего и никого - мы были на свободной, покоренной земле. Все смеялись и шутили, забыв о войне, и что сегодня было. Свободное от боевых действий время мои товарищи красили игрой на гитаре и песнями. Этот вечер не стал исключением, конечно же. Некоторые вспоминали бурное юношество в мирное время, когда они устраивали уличные стычки и гонялись за красавицами по улочкам. Многие прибыли к нам из других стран, вроде тех же французов, испанцев, шведов, итальянцев и австрийцев. Они тоже рассказывали истории и веселились с нами, забыв про то, чем мы занимаемся днём, на войне. Я ни на минуту не выпускал ребенка из рук, когда другие подшучивали надо мной, говоря, что я стал его "мамашей" и посмеиваясь. Я не обращал на дураков внимания и качал малютку, как своего. Благо, спал он крепко.