Спустя час - полтора совсем стемнело. Никто не хотел делить со мной палатку. Никому не хотелось посреди ночи вставать из-за плача ребенка, поэтому меня с малышом не пустили, оставив на улице. Так я и сидел с ним. Когда все стихли, я решил выкурить: день выдался довольно тяжёлым для меня. Я сидел и курил, смотря на деревья, вспоминая родные улицы Берлина, мою маленькую, уютную квартирку, мою красавицу жену, ее ангельскую улыбку и мою дочку. Раздумывал, как она поведет себя, узнав, что теперь у нее будет приемный братик, и как отреагирует жена на эту новость. Вспоминая все бесценные дни моей мирной жизни вне службы мне было так тепло на душе, что я улыбался, как дурень, пока дымил. Что же я здесь делаю, на этой, чужой мне, земле?
Странный шелест в воздухе опять прервал мои мысли. Этот звук был сильно похож на потряхивание старой метлы, которой старый дворник чистил дворики по утрам... Метла… Три черных тени мелькнули над головой и пронзительный свист ударил мне в ухо. Я сообразил молниеносно и кинулся прочь от палаток с криком: "Бомба! В стороны!". Бомба ударила чуть в сторону от тлеющего костра и разнесла ближайшие палатки, взрыв под собой землю. Спавшие там ребята погибли на месте. Кто-то крикнул: "Ведьмы!" - и ещё одним взрывом бомбы и его отбросило в сторону. Прожектора устремили свет на тени. Черные бомбардировщики кружили, выполняя виражи, светя корпусами, над нашим лагерем. Они то и дело спускались вниз с ревом мотора, кидали бомбы, и затем вновь взмывали вверх, словно коршуны. От взрывов летели кусочки земли, вперемешку с тканью, мясом и костями моих товарищей. Где - то от разбитой керосинки вспыхнуло пламя и уже горел сам лагерь. Все метались по сторонам, в поисках укрытия, но скрыться от бомбардировщика на ровной земле довольно сложно: от новых ударов их подбрасывало в воздух, крутило и вертело в разные стороны, пока, наконец, они не шмякались мешком с костями на взрытый чернозем. Немного погодя, я все же уловил тактику: два самолета кружили, отвлекая прожекторы, третий в тени ночного неба сбрасывал бомбы. Таким образом, ни один не попался на наши орудия, и все сбросили бомбы так, что целого кусочка земли не осталось. Повсюду лежали дымящиеся трупы и оторванные конечности. С поляны поднимались клубы дыма и пара, а в нос ударил страшный запах крови. Я успел покинуть лагерь и отбежать настолько в лес, чтобы меня не заметили. Ребенок снова стал плакать и мне пришлось его успокаивать, качая и убаюкивая его, пока бежал прочь в глубь дубравы.
По пути я вспомнил, что некоторые вояки рассказывали о специальном гвардейском полку бомбардировщиков под номером 46, созданных лично самим Иосифом Сталиным и состоящим из грозных девиц, под предводительством некой Едвокии Бершанской. Наши прозвали их Ночными Ведьмами. Они летали на "картонных" самолётах, без какой - либо защиты, вроде пулеметов, беря на борт взамен больше своих бомб. Многие боялись их, говоря, что ночью нельзя зажигать даже спичку - мол, зрение у этих Ведьм специальное, улучшенное в тайных лабораториях СССР для ночных диверсий. За одну такую убитую летчицу даже награду давали - Железный Крест. Я не верил, что они выследили нас по моей сигарете, но на минуту мне стало довольно жутко и я прислушивался, вглядывался в ночное небо, чтобы не дай Господь, пропустить этих "Ведьм", которые похоронят меня и моего малыша здесь же, под снарядами их бомб.
Ребенку было холодно, он плакал. Я должен был найти хотя бы какой-нибудь ночлег. Я шел по черному лесу, качая его в руках, как какая-нибудь самка шимпанзе, которых я видел в нашем зоопарке. Я, почему - то, очень проникся к этому ребенку - наверное, из-за того, что взял за него ответственность. Он был довольно теплым, маленьким и довольно легким, совсем, как моя дочка в детстве. Я укачивал его и пел ему наши колыбельные. Он крепко сжал в ручонке мой воротник и потихоньку успокаивался. В голове пропел смех дочери. Мне так не хватало ее сейчас: не хватало ее милых, неуклюжих движений и тоненького голоса, который пробуждал меня по утрам. А сейчас я здесь, вдали от дома, мокрый и голодный, непонятно зачем и во имя чего творю ужасные вещи. Внутри все сжалось, навернулся ком в горле.