И вернулся он к себе в деревню,
Одичавший, грязный и лохматый,
Видит — вдвое выросли деревья,
Что склонялись над отцовской хатой.
Только хаты нету и в помине,
Лишь одна труба торчит уныло,
А отец зарыт в песке и глине,
И заброшена его могила.
«Самому-то семь десятков с лишним, —
Так он думать думу начинает, —
Что уж вспоминать тут о давнишнем,
Все равно отец и не узнает.
Для чего лежать мне без движенья
Рядом с ним под камнем надмогильным?
Дай-ка сам попробую женьшеня,
Снова буду молодым и сильным».
А кругом пустынно все и глухо,
Не узнать совсем родного края,
Нищета везде и голодуха
Под проклятым игом самурая.
До того уже дошло на свете,
Что не слышно смеха молодежи,
И, в морщинах, маленькие дети
На печальных стариков похожи.
«Нет, — старик подумал, — погляжу я,
Не найти покоя мне в отчизне,
Если, проклиная власть чужую,
Молодость и та не рада жизни.
Лучше покорюсь своей я доле
И умру в назначенные сроки,
Чем в японском рабстве и неволе
Буду жить, как нищий у дороги».
Лег старик на землю, где когда-то
Старая его стояла хата,
И уснул, склонившись головою,
Под небесной крышей голубою.
Он проснулся в страхе и смятенье,
Потому что гром гремел могучий,
Содрогались камни и растенья,
А на небе — ни единой тучи.
Много повидал он в годы странствий:
Слышал грохот горного обвала,
В бурю плавал на морском пространстве —
Но такого в мире не бывало.
Он стоял один, бледнея ликом,
А потом пришли к нему соседи
Рассказать о празднике великом,
О еще не слыханной победе.
То не гром небесный волей бога
Над землею прогремел корейской —
То пришла советская подмога
Силою своей красноармейской.
Это пушки русские гремели,
Танки по дорогам грохотали,
Сосчитать их люди не сумели
И не смогут, хоть бы год считали.
И уж вся стальная эта сила
Так японцев начисто косила,
Так уж била их и добивала,
Что теперь — их будто не бывало.
Как бывает после дней ненастья,
Все светлее стало и моложе,
И старик был рад людскому счастью,
Своему он радовался тоже.
Будто выиграл и он сраженье
Со своею горькою судьбою
И к нему, подвластная женьшеню,
Молодость придет сама собою.
И о жизни думал в этот миг он,
О ее таинственном бессмертьи,
Думал он о зле ее великом
И ее великом милосердьи.
Долго он сидел, душою светел,
И, склоняя старческое тело,
Погруженный в думы, не заметил,
Как вокруг все странно опустело.
А когда глаза свои он поднял,
Видит — что-то в мире изменилось,
Будто здесь, где праздник был сегодня,
Горе непонятное случилось.
И побрел он пыльною тропою
И дошел до хаты, где стояли
Люди неподвижною толпою
В молчаливой скорби и печали.
И сказали старику соседи,
Что деревня горестью объята,
Что нашли сегодня на рассвете
Раненого русского солдата.
Принесли его недавно в хату,
Он лежит без памяти в постели,
Шевельнуться не дают солдату
Десять ран на богатырском теле.
Две старухи, что лечить умеют,
Непрерывно там колдуют вместе,
И крестьяне разойтись не смеют:
Ждут плохой или хорошей вести.
И одна старуха вышла вскоре,
Поглядела, полная печали,
Молча поглядела, но о горе
Громче слов глаза ее кричали.
И все те, кто глянул в очи эти,
Вздрогнули от боли и кручины,
Женщины заплакали и дети,
И не скрыли слез своих мужчины.
И они в душевном потрясенье
Друг у друга спрашивали снова:
Где найти им средство для спасенья
Русского солдата молодого?
И тогда перед толпою скорбной,
Смолкнувшей, как поле после боя,
Вышел старец, странствиями сгорблен
И сказал, что он спасет героя. —
Люди добрые, — сказал он, — верьте
Старику, чей век почти уж прожит,
Потому что перед ликом смерти
Человек не лжет и лгать не может.