Он старался не думать о своей семье — потом, перед концом, он вспомнит о них в последний раз. Первые два дня заточения, Гром едва не довел себя до исступления воспоминаниями о жене и сыне.
Энч.
Зоркий.
Муго.
Сина.
Фай.
Джец.
Резвый.
Он мог продолжить этот список.
Никого из них уже нет.
Он служил на «Востоке» двадцать один год, он сроднился с теми, кто был рядом с ним, считал их своей семьей, и в том, что смерть непонятно почему обошла его стороной, видел нечто неправильное, как будто его выгнали из собственного дома и заставили скитаться по дворам.
Близкие, друзья, годы службы, учения и отпуска, когда он с семьей проводил долгожданные дни, смех и разговоры в кают — компании, то время, наполненное смыслом и целью, все это умерло.
На всегда.
Не вернется.
Неожиданно в окне двери ярко вспыхнул свет, высветив на полу медицинского отсека, вытянутый светлый прямоугольник.
На свету возникла массивная тень.
Гром Север вздрогнул.
Посмотрел вверх.
За ним пришли — флориане. Дверь беззвучно открылась, разбавив сумрак медицинского отсека ярким светом горящих в коридоре световых панелей.
Первым вошел наводящий из четвертой арт. батареи — Укло. Гром не помнил его фамилию.
Укло.
Вторым, следом за ним, вошел радист Грес Най.
Укло прошел к столу, где лежал Энч, пнул тело мертвеца, фыркнул и сказал по — флориански:
— Тухляк.
Грес Най остался стоять в проеме двери, глядя на Грома.
— Вставай. — Укло навис над ним, его мощные руки висели вдоль мощного торса, ноги широко расставлены: — Тебя хочет видеть капитан.
Гром тяжело заворочился, начал приподниматься, сдерживаясь, что — бы не застонать от боли, произнес:
— Потрудитесь говорить по форме со старшим по званию, сержант.
И тогда Укло просто схватил его за воротник кителя, рывком поднял и поставил Грома на ноги, рассмеялся:
— Пошел, нуб говорящий!
От нестерпимой боли в груди, Гром Север едва не потерял сознание, в голове зазвенело, накатила тошнотворная муть. Он скрипнул зубами.
«Не кричать! Перед ними».
Держа его под руки, не церемонясь, флориане почти волоком, потащили Грома вдоль коридора. Он плохо соображал, почти ничего не видел из — за боли — рвущей, обжигающей, мотал опущенной вниз головой, из пересохшего горла вырвался глухой хрип… Потом Гром забылся — муторно и тяжело, ему стало казаться, что он где — то в другом месте и что идет по шатающемуся полу и даже спорит с кем — то…
Звонкая пощечина привела его в себя.
Потом вторая.
Гром Север открыл глаза — в ушах стоял непрерывный звон.
Его по прежнему держали под руки, он почти висел на руках державших его флориан, ноги не слушались, сгибались в коленях.
Командный отсек.
Яркий свет с потолка делал все вокруг нереально четким и пестрым, до боли в глазах. Перед ним стоял капитан Урк Рук — большой как скала, неподвижное, покрытое коротким серым мехом лицо, словно лицо чучела, желтые кошачьи глаза неотрывно смотрят в лицо Грома. Несколько офицеров — флориан молча стоят вокруг.
Гром попытался выпрямиться — ноги предательски дрожали.
— Честь имею, капитан, — хрипло произнес он.
Капитан фыркнул:
— Забудь об этом. Ты просто нуб. Жаль, что ты не зарянин. Жаль.
Гром постарался улыбнуться, его губы растянулись в оскале:
— Я офицер крейсера Содружества Миров. А вы капитан — клятвопреступник. Такие дела.
— Хотел оставить своего помощника, но не вышло. Пусть это будешь ты. Всегда тебя терпеть не мог. — Капитан Урк Рук немного помолчал и заговорил спокойно и твердо: — Посмотри на экран, нуб. Я хочу, чтобы ты это видел! Это последнее, что будет в твоей никчемной жизни нуба. И ты подохнешь, как нуб.
Гром посмотрел на большой обзорный экран над широким пультом управления. Там, в черноте невозмутимого космоса, висел неподвижно гигантский каркас БЭТа. Невидимое Светило освещало его фермы откуда — то справа. Искусственное Светило висело в верхнем левом углу экрана — маленький, ослепительно яркий, желтый шарик, от его сияния центральные конструкции Транспорта, казались покрытыми золотом, блестели гранями ферм.
— Ты хорошо это видишь, нуб?
— Вы видите здесь нуба, капитан? — Гром хотел вернуться обратно на пол медицинского отсека, растянуться на полу и умереть. Но он знал — его смерть будет тут: — На крейсере нет животных.
Капитан рассмеялся — громко и хрипло, сказал, казалось без злости, он даже улыбнулся, оголив свои грозные белые клыки: