— Цель уничтожена, капитан.
Симугл откинулся на спинку кресла, положил голову на подголовник и закрыл глаза.
— Что думаешь делать потом, Сим? — Спросил его Олюс.
— Добить челноки.
— А потом?
— Уас хочет, чтобы мы зашли на П-39, высадили гвардейцев. Десять тысяч ртов мне здесь ни к чему, Ол.
— А дальше?
Симугл Уно открыл глаза, устало повернул голову в его сторону и произнес без выражения, как если бы это не имело для него никакого значения:
— Дальше мы пойдем на Флорию, Ол. Я сожгу ее. А потом…
Он закрыл глаза и замолчал.
Темное небо не переставая плакало мелким, холодным дождем.
Он стоял на щербатом бетоне широкой площадки Директории — неподвижный, замерший, словно в параличе. Его черный, длинный плащ промок от бесконечного, моросящего дождя, который лил уже неделю и будет лить еще месяц или два, или вечно, пока этот мрачный мир не раскиснет и не сгниет совсем. Утонувшее в тучах — густых и плотных, как свинцовая плита, глухое небо смотрело на него — слепо, равнодушно.
Он ждал.
Может быть он ждал этого дня всю свою жизнь, думая, что этого никогда не произойдет.
Было холодно, сыро и темно.
Там, впереди, на самом краю территории Директории, где разделительной чертой города проходила высокая, бетонная стена, царил мрак городских кварталов. И только за ними, за этими, как бы мертвыми кварталами, дальше, за плоским, заросшим низкими кустарниками пустырем, блестели редкие огни цехов перерабатывающего завода.
А в самих кварталах, изрезанных древними, разбитыми проспектами и площадями — ни света, ни звука.
Казалось, что только здесь, в пределах Директории, где горит электрический свет, шумят агрегаты обеспечения, двигаются фигуры военных в промокших до нитки, плащах, сосредоточилась жизнь всего мира.
А дальше лежала бесконечная, безжизненная пустота.
Он стоял и смотрел в небо, и капли дождя омывали его бледное, вытянутое лицо, текли по щекам, как слезы.
Рядом с ним, в двух шагах, стоял его заместитель.
Стоял молча.
Он тоже ждал.
Несколько гвардейцев катили к центру площади тяжелое, зенитное орудие, другие тащили по двое, большие ящики со снарядами.
Подбежал молодой, высокий гвардеец, резко козырнул — желтая каска сползала ему на глаза, громко и четко доложил:
— Господин Ппак! Директора бежали. В здании их нет. Гараж вездеходов пуст.
— Я знаю. — Ппак посмотрел в лицо гвардейца, продолжил спокойным голосом: — От судьбы не сбегут. Что там с крейсером?
— Сектор наблюдения доложил, что пока без изменений — крейсер на высокой орбите, продолжает облет Мира. Есть показания о многочисленных целях, отходящих от крейсера и группирующихся на орбите. На связь не выходят.
— Сколько их?
— На данный момент сообщили о сорока трех целях, господин Ппак.
— Десантные, штурмовые челноки. — Ппак отвернулся от гвардейца, снова уставился в небо: — Пусть немедленно сообщат, когда цели пойдут на снижение.
— Слушаюсь, господин Ппак!
Гвардеец быстро ушел в сторону главного входа Директории.
— Может послать на поиски директоров? — Заместитель Ппака произнес эти слова неуверенно: — Две сотни гвардейцев… На юго — запад. А?
— Тталь, а смысл? Все просто. Они говорили с крейсером, им что — то сказали, и они побежали. Все.
— Что — все?
— Все — это судьба.
Несколько минут они стояли молча, слушая громкие команды командиров гвардейцев, шлепанье многих ног по лужам и грязи, шелест покрышек зенитного орудия.
За их спиной, наверху, где — то на крыше восьмиэтажного здания Директории, разом вспыхнули прожектора — пять мощных световых лучей ударили в темное небо, рыскали из стороны в сторону, и их яркий свет озарил сумрак площади.
— Пойду посмотрю, что там на западной стороне, — извиняясь произнес Тталь, поплотнее натягивая воротник своего плаща, потряс надвинутым над лицом капюшоном.
— Сходи, сходи…
Заместитель быстро исчез.
Ппак равнодушно подумал, глядя на мечущиеся в небе лучи прожекторов:
«Больше мы не встретимся Тталь. Проныра Тталь. Друг. Хм. Ты всегда был трусом».
В эти минуты Ппаку показалось пустым и ничтожным все, что он сделал в этой жизни. Все его старания и усилия улучшить беспросветную жизнь людей города или хотя бы сделать ее не такой отвратительной, какой она была, его изворотливость перед директорами, ложь одних перед другими, ложь тем, кто работал в цехах, тем, кто жил в сумраке кварталов, оказывается не имели никакого значения.