Звезда надежды

— Есть у меня такая мысль: пустить сочинение в народ, минуя цензуру.

— Ни один типографщик не согласится рисковать типографией, да и собой тоже. Радищева и Новикова до сих пор помнят.

— А я — без типографии!

— Рукописи? В век типографских машин просто обидно скрипеть перышком.

— Понимаешь, я намереваюсь сочинить специальные песни для распространения в народе. Лучше всего переделки на известные мелодии. Читают только грамотные, а поют все. К тому же цензура властна над книгой, а песню — поди попробуй процензуруй!

— Что же, вроде «Пуссель»? — спросил Бестужев, имея в виду популярную шуточную песенку, в которой упоминалась сатирическая поэма Вольтера «Pucelle d'Orléans» — «Орлеанская девственница».

— Да, но народным языком. Сочинить про народную неволю, про неправедные суды, про поселения. Такие песни будут петь.

— Будут, — уверенно согласился Бестужев.

— Вот если взять и спародировать песенку Юрия Александровича Нелединского-Мелецкого «Ох, тошно мне на чужой стороне…»:

Ах, тошно мне
И в родной стороне…

Это говорит мужик-крепостной.

— А дальше, пожалуй, так, — подхватил Бестужев и закончил строфу:

Всё в неволе,
В тяжкой доле,
Видно, век вековать.

Бестужев легко импровизировал стихами, он был привычен к этой старинной забаве гостиных, Рылеев же не умел импровизировать, даже альбомный мадригал требовал черновика. Но сейчас роли как будто даже переменились: у Рылеева сразу рождались целые строфы:

— Долго ль русский народ
Будет рухлядью господ,
         И людями,
         Как скотами,
Долго ль будут торговать?

…А уж правды нигде
Не ищи, мужик, в суде,
        Без синюхи
        Судьи глухи,
Без вины ты виноват.

Бестужев развивал тему:

— Чтоб в палату дойти,
Прежде сторожу плати,
        За бумагу,
        За отвагу,
Ты за всё, про всё давай!

Рылеев заканчивал:

— Там же каждая душа
Покривится из гроша:
        Заседатель,
        Председатель
Заодно с секретарем.

Бестужев начал о военных поселениях:

— Чтобы нас наказать,
Господь вздумал ниспослать
         Поселенье
         В разоренье,
Православным на беду.

Уж так худо на Руси,
Что и боже упаси!
        Всех затеев
        Аракчеев
И всему тому виной.

Рылеев заключил:

— Он царя подстрекнет,
Царь указ подмахнет.
        Ему шутка,
        А нам жутко,
Тошно так, что ой, ой, ой!

— А ведь неплохо получилось, — сказал Бестужев. Рылеев бросился к столу:

— Надо записать, забудем.

— Пиши, — и Бестужев заговорил снова:

— Ах, тошно мне
И в родной стороне…

Песня была записана. Бестужев ушел, но минут через десять вернулся.

— Еще один куплет! — объявил он с порога.

— А до бога высоко,
До царя далеко,
         Да мы сами
         Ведь с усами,
Так мотай себе на ус.

— Так мотай себе на ус! — повторил Рылеев. — Молодец, Саша!

3

Для Рылеева началась новая, деятельная жизнь. Совещания общества шли одно за другим: у Митькова, у Пущина, у Тургенева. Конституция Никиты Муравьева вызывала ожесточенные споры; конституционная монархия не устраивала своей половинчатостью, к тому же некоторые считали, что нечего заниматься сочинением проектов будущего государства, надо все силы направить на то, чтобы свергнуть самодержавие.

Рылеев сблизился с братьями Бестужева: старшим, Николаем, морским офицером, рассудительным, спокойным, обладавшим глубокими познаниями в точных науках и истории, средним, Михаилом, поручиком Московского полка. Николая Рылеев принял в тайное общество.