— Увы, моя красавица, смеясь, Луврер развел руками, — как бы горячи ни были мои намерения, тело им не повинуется. Это была шутка с моей стороны, Адель, я принял участие в этой забаве развлечения ради — я, старый грешник, всё пытаюсь не отставать от других… Увы, Адель, больше вам этой ночью ничего от меня не дождаться.
Он сделал знак, и лакей взялся за инвалидное кресло, увозя Луврера из зала. Адель обернулась к остальным:
— Полагаю, господа, никто не скажет, что я не исполнила своих обязанностей.
Делессер сердито произнес:
— Плевать мы хотели на это. Сегодняшняя ночь все еще остается неразыгранным лотом. Или, может быть, вы получили деньги этого паралитика и решили оставь нас с носом? Я требую, чтобы кто-то был избран уже на эту ночь — кто-то более дееспособный, чем этот старый Луврер!
— Вы так грубы сегодня, господин банкир, — сказала Адель холодноватым тоном. — Я даже думаю: а уж не себя ли вы мне изо всех сил навязываете?
— Я плачу, черт побери!
— И я плачу, — раздался громкий хриплый голос.
Из другого конца зала, покачиваясь, шел высокий массивный человек, обрюзгший и постаревший от бесконечной пьянки, черноволосый, развязный, с лицом таким бледным, что его можно было бы принять за мертвого. Грубо, даже слегка угрожающе он проговорил:
— Я плачу вдвое против того, что дают, черт возьми… Я дам этой девке двести тысяч, иными словами, десять тысяч франков ежегодной ренты… Что вы скажете на это? Может, устроим небольшой аукцион? Будем драться, как петухи, из-за этой шлюхи!
У Адель кровь отхлынула от лица. Этот Жак Анрио, марсельский помещик, окинул ее таким ужасным взглядом, что она почти попятилась. Было что-то просто кошмарное в этих черных, как угли, тупо-жестоких и беспробудно-пьяных глазах.
— Ваше предложение серьезно? — спросила она.
Он нашел в себе силы кивнуть и пробормотал в ответ что-то нечленораздельное. Адель мгновение молча смотрела на него, превозмогая невесть откуда взявшийся страх.
Потом — как часто с ней бывало — дерзость и злость пересилили, она шагнула вперед и взглянула на пьяного марсельца с полным самообладанием. «Черт возьми, было бы чего бояться! — подумала она с отвращением. — Будто не все мужчины одинаковы. Никто из них не откроет мне ничего нового, любого из них я сумею поставить на место, а уж этого тупого и дикого южанина — тем более. И совершенно напрасно он смотрит на меня такими глазами — я вовсе не труслива!»
Да, трусости в ней действительно не было, но на миг, совершенно неожиданно, ей стало так больно, что она поднесла руку к шее, опасаясь, что боль не даст ей дышать. Нелепое, ненужное, несвоевременное воспоминание вдруг всплыло у нее в голове: когда-то давным-давно — казалось, прошло сто лет — она была с Эдуардом в Нейи, он поцеловал ее на берегу Сены, а она спросила трепетно и наивно, задерживая в груди взволнованное дыхание: «Что я должна делать дальше?…» Было ужасно даже представить тогда, что в ее жизни будет какой-то иной мужчина, кроме Эдуарда. И даже потом, с Лакруа, она еще была, можно сказать, невинна, ибо ей было противно и стыдно иметь с ним дело. Теперь оставалось лишь посмеяться над этим. Теперь она потеряла всякий стыд, и отвращение было ей почти незнакомо — до того она научилась отгораживаться душой от своего тела, абстрагироваться от происходящего. Наверное, так и надо было. Но почему же на какой-то миг ей стало настолько больно, душно и одиноко?
Разом отбросив все эти мысли, она подняла голову и, скрыв замешательство, очень спокойно произнесла:
— Как видите, господа, эта ночь куплена. Поскольку мне ее совсем не хочется, дабы вы, как петухи, дрались из-за шлюхи, я сама делаю выбор и выбираю того, кто дает больше. Думаю, это всем будет понятно. Что касается остальных, — она улыбнулась, — то им можно посоветовать только одно: выстроиться в очередь.
5
В очень большой, затянутой драгоценными персидскими шелками спальне царил еще утренний беспорядок. Повсюду пестрели яркие пятна платьев, выложенных горничными для того, чтобы госпожа могла выбрать туалет на сегодняшний день. Высились большие корзины с только что принесенным свежим бельем. Одна служанка меняла цветы в вазах — цветов здесь было множество, другая раздвигала кружевные занавески и парчовые портьеры. За окном непрерывно моросил холодный ноябрьский дождь, но здесь, в спальне, отличающейся почти кричащим великолепием убранства, так жарко пылал камин, что и мысли не было об осеннем ненастье.