Она засмеялась:
— Впрочем, то, что вы цените деньги, должно очень нравиться вашей жене. Имея такого мужа, можно не бояться, что он потратится на девку — ему мелочность не позволит.
Морис с первых же минут ощутил, что она сегодня совсем иная, не такая, как в банке Перpeгo.
Нынче ее тон был развязен, если не груб, а своими последними словами она так бесцеремонно вторгалась в его личную жизнь, что капитан д'Альбон вскипел.
— Я просил бы вас даже не заикаться о моей жене, сударыня.
— Ага! Так вы ее, оказывается, любите?
— Безусловно.
— И уважаете?
— Разумеется.
— И правда, — протянула она насмешливо, — отчего бы ее не уважать? Она порядочная женщина.
— Я не собираюсь обсуждать Катрин с вами.
— Нет, отчего же? — Она насмешливо передернула плечами и продолжала: — С недавних пор меня ужасно мучит одна загадка, Морис. У меня, как вы знаете, бывает очень много мужчин, и словно на смех, у них у всех, как на подбор, жены — порядочные женщины. И представьте, я думаю: что заставляет этих мужчин проводить вечера со мной, смотреть, как я бесстыдно танцую, любоваться мной, ловить мои взгляды, а если есть деньги, даже добиваться высшего для них блаженства — покупать меня?
Морис не понимал, зачем она ведет все эти речи, но чувствовал, что она желает задеть его, и поэтому грубо произнес:
— Если вы не можете сами этого понять, я объясню: к вам, мадемуазель, они являются как скоты и ищут у вас самых низменных удовольствий…
— Ха-ха-ха! — Она явно потешалась. — А у жен они их, по-вашему, не находят?
— Вы сами говорили, — напомнил Морис краснея, — их жены — порядочные женщины.
Она хотела что-то сказать, но какой-то миг молчала, наклонив голову и с ироническим вниманием глядя на него. Потом тряхнула распущенными светлыми волосами — Морису они напомнили шелковистый водопад, и мужское желание вдруг вскипело в нем с такой силой, что у него перехватило дыхание. Адель прошлась по дорожке и, с нервной грацией оборачиваясь, просто-таки хлестнула его насмешливой фразой — будто угадала все, что он только что почувствовал:
— Ха, можно ли поверить, что такой великолепный мужчина, как вы, шести футов росту, привлекательный и широкоплечий, настолько презирает эти удовольствия, что даже чурается их? Или вы, мой дорогой, решили поколебать репутацию настоящих французских гвардейцев?
Кровь бросилась Морису в лицо. Словно наперекор всему, во что он верил, его тело отзывалось на ее слова, голос, улыбки. Он был как в тумане и видел только ее кожу, до которой так хотелось бы дотронуться, ее бедра, ее ноги, обтянутые чулками и бесстыдно просвечивающие сквозь голубые кружева платья. Ломая все приличия, она добивалась того, что его тянуло к ней больше, чем когда-либо в жизни тянуло к Катрин, и на какой-то миг он ощутил, что готов душу продать, лишь бы обладать этой девкой.
Потом стыд охватил его — не за минутное желание, нет, это он считал даже естественным, а за то, что на минуту его покинуло презрение, которое должен был испытывать к шлюхе. Не только шлюхе, но и обманщице, низкой и развращенной… Понимая, что его провоцируют, Морис решил, что не поддастся.
— Не знаю, мадемуазель, какие гвардейцы вас посещали. Видимо, вам следует быть разборчивее. Что касается меня, то я человек женатый, счастливый в семейной жизни и уважающий свою жену, а уважение, если только вы можете это понять, — гораздо важнее, чем минутные удовольствия.
— Ах, Боже мой! Может, вы еще расскажете мне, что тело бренно, а душа бессмертна?
Она издевалась. Он резко ответил, решив пресечь этот ненужный разговор:
— Я пришел за деньгами. Только это я хочу получить от вас. Увы, как мне ни неприятно говорить об этом женщине, но я всё-таки вам напомню: возвращать долги необходимо, иначе этим займет суд.