— Вам следовало бы оглохнуть и ослепнуть от стыда. Вы идиот! Мне мерзко смотреть на ваше лицо после того, что я узнала, и мерзко вспоминать, что я в течение тридцати пяти лет была женой такого отвратительного подлого человека!
Было ясно, что многолетнему миру между супругами пришел конец. Что бы граф ни говорил в свое оправдание — а поначалу он даже пытался уверить жену, что ей сказали неправду — всё было напрасно. Уже давно поведение мужа и сына вызывало подозрения у Женевьевы. Полагая, что делиться опасениями с беременного невесткой было бы опасно, она переговорила с адвокатом, и тот вызвался расследовать это дело. Женевьева даже предположить не могла, что полученные сведения окажутся такими убийственными. Ну, в отношении Мориса она, конечно, предполагала некие любовные похождения, но ее муж…
— Шестидесятилетний старик! Вы разрушаетесь от разврата, вы оскверняете дом, в котором живете, у вас печать порока на лице! Что вы себе вообразили? Похождения?! Пусть Бог покарает вас за это! Никогда в жизни я не была больше унижена, чем сейчас, — и это за столько лет безупречного исполнения долга! Вы опорочили себя, семью, свою честь и род… Вы не остановились даже перед тем, в этом доме живет невинная молодая девушка… Бедная Мари, мне ужасно представить, что она могла о чем-то догадаться!
— Женевьева, прошу вас, не говорите так громко. Та же Мари может услышать…
— У вас даже нет мужества признаться в своем преступлении, — с искренней ненавистью произнесла графиня д'Альбон, прижимая платок к лицу. — О, Господи! Вы разорили свою семью. Долги, наделанные вами, невозможно оплатить… Как же вы сможете предстать перед Творцом и взглянуть ему в глаза после того, что сделали?! — Она вышла из кабинета, то яростно, то отчаянно повторяя: — Бедная Мари! Она ведь еще не замужем. Бедные Софи и Себастьен! Будь прокляты мужчины, которые творят такое и смеют еще после этого считать себя главой семьи!
Женевьева д'Альбон, хотя и была особой несколько ханжеской, едва прошел первый приступ отчаяния, задумалась не только о попранных приличиях, но и о том, как выбраться из той долговой бездны, в которую они падали, и можно ли это сделать вообще.
Вытирая слезы, она сказала себе: Мари и Катрин пока ничего не должны знать. Незамужняя девушка вообще не должна слышать о таких бесстыдных вещах, а невестка… о, ее следует подготовить. В любом случае, Женевьеве придется пока одной нести этот крест.
Выбраться из пучины долгов она, честно говоря, возможности не видела. Своих денег и собственности, которыми управляла бы только она, графиня не имела. Катрин? Та вообще бесприданница. Старый развратник и Морис обладали всеми правами, и они всех разорили — себя, своих жен и детей. Что следовало делать в такой ситуации? О, конечно, прежде всего следовало не допустить какой-либо огласки и позора, связанного с невыплатами. Следовало, увы, заложить дом… или перезаложить, ибо он уже был, как знала Женевьева, однажды заложен. «А в остальном, — подумала графиня д'Альбон, ломая руки, — остается одна надежда — на Мари. Нам теперь, как воздух, необходимо, чтобы она поскорее сделала хорошую партию».
Подходящей кандидатурой, выгодной во всех отношениях, был Эдуард де Монтрей. Графиня д'Альбон знала, что дело с браком очень вяло продвигается. Но она сейчас же отправится к Антуанетте, расскажет, как скверно обстоит дело и как необходима им помощь Монтреев. Ведь нельзя же допустить, чтобы юная аристократка вышла за буржуа лишь по той глупой причине, что ее отец наделал долгов, и взяла себе в мужья не графа де Монтрея, а какого-то господина Монро, будь он хоть десять раз фабрикантом и депутатом Палаты.
В это время Морис д'Альбон, не подозревая, что дома разразился скандал и мать в отчаянии от их с отцом похождений, находился в гостиной тюфякинского отеля и пытался втолковать своей властной любовнице то, что для него никак невозможно явиться к ней в субботу. Адель, презрительно искривив губы, уже в который раз повторила:
— Вы хорошо знаете, что не с вас одного я беру деньги. У меня, милостивый государь, существует целое расписание, и суббота определенно может быть вашей. Но пятница ни в коем случае…
— Почему?
— Вы разве еще не поняли? В десятый раз вам говорю: пятница куплена, и куплена не вами… Что же вы, капитан гвардии, вовсе не понимаете порядка?
— Но в пятницу я уезжаю, мерзавка! Ты содрала с меня всё, кроме, может быть, последней рубашки, так неужели нельзя в таком пустяке пойти навстречу?
Адель про себя заметила, что в последнее время этот нелепый Морис взял слишком много воли и вообразил невесть что. Вслух она небрежно и недоверчиво произнесла: