Он зашел в гостиную, намереваясь выпить, и увидел мать, в одиночестве сидящую у потухшего камина. Антуанетта была печальна и взглянула на сына не без укора.
— Вам, должно быть, холодно, — сказал Эдуард, целуя ее руку.
— Мне холодно оттого, что вы часто оставляете меня одну.
Эдуард отошел, скрывая раздражение, плеснул себе коньяка — добрых пол-бокала. Впрочем, графиню это не волновало: ее сын, казалось, никогда не пьянел, а если пил много, то лишь бледнел и становился более замкнутым. Словом, полностью соответствовал пословице: «Настоящий мужчина может пить, но не может быть пьян»… Эдуард был весьма красивым молодым человеком — это признавала не только мать, но и многие.
Сейчас, когда он стоял в другом конце гостиной, в светло-голубом фраке, отменнейших лакированных сапогах, стройный, высокий, изящный, и на синем атласе его пышного галстука, выделявшегося в вырезе жилета на фоне белоснежной сорочки, сиял бриллиант, можно было в который раз подтвердить это мнение. Правда, он избегал смотреть на мать, его синие глаза были полуприкрыты веками. Он казался усталым и безразличным.
Антуанетта, подавляя вздох, произнесла:
— Сегодня у меня была Женевьева. Я очень расстроена, Эдуард. Их дела очень, очень плохи.
Эдуард, оставив бокал, взглянул на мать:
— Денежные дела?
— Да. Женевьева говорит, они разорены.
— Мадам д'Альбон, как всегда, преувеличивает.
Антуанетта, пожав плечами, заговорила уже более живо:
— Их дом дважды заложен — это, по-вашему, преувеличение? С ними приключилась беда, а ведь они наши друзья, Эдуард.
Граф де Монтрей молчал, и его мать даже заподозрила, что он не совсем согласен с этим утверждением.
— Это случилось из-за той девушки, Эдуард. Вернее, странно ее теперь так называть, но иные слова мне употреблять совестно. Какое, должно быть, горе, для Катрин и Женевьевы. Такое предательство со стороны мужей да еще такие долги. — Она снова подавила вздох. — Слыша о таком, я, бывает, радуюсь тому, что со мной ничего подобного случиться не может.
— Надобно было жить по средствам, — холодно бросил Эдуард, не скрыв раздражения.
Брови графини де Монтрей чуть приподнялись:
— Это всё, что вы можете сказать?
У Эдуарда нервно дернулась щека. Он произнес, и в голосе сына матери послышалось сдерживаемое бешенство:
— Если Морис сошел с ума, то это только его вина, мама. И вообще, зная о том, на кого он и его старый отец тратили деньги, мне трудно им сочувствовать. Я, может быть, даже рад, что теперь, разорившись они к ней не пойдут. Довольны вы моим мнением?
— Я не могу поверить, — произнесла Антуанетта. — Это что с вашей стороны — ревность?
Он не отвечал.
— Эдуард, — более требовательно сказала графиня. — Боже мой, неужели вы лелеете какие-то мечты о… не знаю даже, как ее назвать?
— Мечты, мама, волен лелеять каждый. Это не преступление.
Графиня де Монтрей поднялась, ее охватило возмущение:
— Мари, девушка, достойная всяческих похвал, принуждена из-за несчастья семьи принять предложение какого-то Монро, а вы… О Господи!
Эдуард холодно произнес:
— Вы хотите, чтобы я помог д'Альбонам, женившись на Мари?
— Почему бы нет? — запальчиво возразила Антуанетта, полагая, что скрывать больше нечего. — Кто больше подойдет вам, если не она? Вы невыносимы! Эдуард, не доводите меня до слез, я этого вовсе не заслужила. Вся моя жизнь была заключена в вас, только вас я любила, но теперь вас любить уже нельзя, вы этого просто не позволяете, так позвольте… позвольте мне хотя бы любить ваших внуков, сделайте вашей матери хотя бы такую любезность, ведь я многим пожертвовала ради вас!