Впервые Антуанетта говорила так с сыном. На лице Эдуарда сперва отразилось бесконечное удивление, так, будто он не верил в то, что слышал, потом, качнув головой, он приблизился к матери и взял ее за руку.
— Мама, — сказал он с истинной теплотой в голосе. — Вы просто устали сегодня.
— Не считайте меня глупой! Это не минутный всплеск, я говорю вам о том, о чем мечтала годами! — Она поднесла руку к виску. — Ну и что ж? Вы сами заметили, что мечты не преступление!
Эдуард мягко остановил ее:
— Мама, я сделаю всё, что угодно, лишь бы вы были счастливы. Но я не женюсь на Мари.
— Почему?
— Потому что не люблю ее и считаю это сущим вздором.
Он поцеловал ей руку и, меняя тему, предложил проводить мать в спальню: ей ведь так требовался отдых.
— Ах, Эдуард, Эдуард, — сказала Антуанетта, уже понимая, что ничего добиться не удастся, — я ведь достаточно отдыхала в этом году, и Жозеф в который раз возил меня на воды, однако мысли мои остались те же. И, поверьте, дитя мое, будет поистине жестоко вашей стороны, если вы снова не обратите внимания на мою просьбу — единственную просьбу, которую я когда-либо к вам обращала.
Граф де Монтрей, держа мать за руку, некоторое время молчал. Жениться на Мари для него было никак невозможно, и тут смешивалось всё — его нежелание, его инстинктивное отвращение к малейшей попытке лишить его свободы, да и то, что за последнее время он порядком позабыл о Мари и не хотел ее вспоминать. Кроме того, он, как человек честный — а этого никто у него отнимать не стал бы — не считал возможным взять на себя ответственность за то, чего выдержать не мог. Никогда в жизни не возникало у него потребности в детях, а женщины чаще всего нужны были вовсе не как жены, а скорее как партнерши на одну ночь. Такое положение его наиболее устраивало: оно облегчало жизнь и позволяло не причинять другим неприятностей. Чуть ли не впервые в жизни увлекшись надолго, он сделал много зла. Но, с другой стороны, Эдуард любил свою мать — сухо, сдержанно, но любил. Он чувствовал, что она отдала ему себя, а чем он ей отвечает? У него не хватает терпения провести с ней два-три вечера в месяц. Движимый лишь побуждением порадовать Антуанетту, он внезапно сказал:
— Мама, а вы никогда не думали, что у вас, конечно же, уже есть внуки?
Вопрос будто повис в воздухе. Графиня де Монтрей с легкой гримасой произнесла:
— Уж мне-то, мой друг, вы могли бы не говорить пошлостей. При вашем образе жизни у вас, вероятно, есть дети, однако я считаю неприличным даже говорить об этом и, знаете ли…
Эдуард настойчиво повторил:
— Да нет, мама, есть один такой ребенок, которого я с полным основанием считаю своим, которого я признал официально, не говоря вам об этом так же, как и его матери…
— Его матери? — переспросила графиня де Монтрей побледнев.
— Его мать — это женщина, которая очень нравилась мне когда-то и которая подарила мне очень много счастья. Раньше… ну, скажем, раньше она была достойна любых титулов, уж поверьте мне на слово. — Эдуард еще миг раздумывал, потом решительно добавил: — Это Адель Эрио, мама, она родила девочку, назвала ее Дезире и, как мне говорили, это чудесный ребенок с нашими, монтреевскими глазами…
Он осекся, ибо мать взглянула на него так, как еще никогда не смотрела. Вся кровь отхлынула от лица Антуанетты де Монтрей, у нее побелели даже губы, а кожа стала такая же, как и светлые, тронутые сединой, волосы. Она заметно пошатнулась, будто Эдуард своими словами сбил ее с ног, потом лицо ее пошло пятнами.
В крайнем замешательстве, потрясенная, она поднесла руку ко лбу:
— Как же… как же вы можете говорить такое, Эдуард. Ничего нелепее и быть не может. Этот ребенок… Ах, мой дорогой мальчик, я ведь вовсе не заслужила такого наказания!
— Наказания? — переспросил он, не веря своим ушам.
— Неужели я вырастила вас таким? Неужели ваш бедный отец будет вправе упрекнуть меня? О Господи!
Она резко высвободила пальцы из руки сына и вышла очень поспешно, не сказав больше ни слова, будто от обиды ей сдавило горло.
Глава шестая
Мадам де Гелль
Раны любви если не всегда убивают,