И народ в результате больше всего вдохновила речь ректора Академии художеств: Владимир Александрович, сам, видимо, притомившись, был предельно краток.
— Господа, тут уже многажды упоминали новый храм наук, и говорили, насколько он прекрасен. Но лучше, думается, всем нам убедиться в этом своими глазами. А потому предлагаю аплодисментами выразить наше желание скорейшего открытия этого выдающегося творения рук человеческих.
Ну что, когда-то давно я такое уже видел и слышал. То есть видел на ютубе и слышал от бабушки. Ну а теперь "бурные аплодисменты, переходящие в овацию" увидел своими собственными глазами и услышал своими собственными ушами. И прочувствовал своей собственной печенкой: почему-то это — когда чествуют именно тебя — как раз до печенок и пробирает…
— Ну что, Петя, твой выход — я слегка подтолкнул Петра Григорьевича вперед. Петя поднялся на небольшую приступочку, установленную сбоку от входа, там, повернувшись к собравшимся, как-то испуганно пробормотал "ну, вот" (и это, благодаря поставленным там микрофонам, услышала вся площадь), а затем "дернул за веревочку".
Веревочка была довольно длинной, поэтому после дёрга с двадцатипятиметровой высоты упало огромное полотнище белого шелка и открылась надпись на фронтоне "Сталинградский университет имени Камиллы Синицыной". Ну а когда публика вошла через разом открывшиеся двери в главный холл…
Вдоль стен на небольших подиумах сидели в креслах знаменитые русские ученые. Трехметровые статуи были отлиты из "никелевой бронзы", то есть фактически из мельхиора. А чтобы они не позеленели, то их обильно посеребрили, а Беклемишев очень красиво "навел тени" — так что персонажи выглядели очень фактурно. А напротив входа, в закрытой стеклом нише, отделанной розовым мрамором, на невысоком серебристом пьедестале стояла пятиметровая Камилла. Все же Владимир Александрович на самом деле гениальный скульптор: у него в распоряжении были две случайно сохранившиеся фотографии девушки — причем "современные", на которых она выглядела испуганно-серьезной. И с полсотни рисунков, которые уже я сотворил, пытаясь донести до художника моё ощущение.
Петр первым, почти бегом, подошел к нише, довольно долго смотрел на изображение сестры, а потом заплакал…
— Как живая, сестренка моя, как живая — приговаривал он сквозь слезы. А затем, повернувшись в Беклемишеву, обнял его и стал благодарить.
А я стоял в отдалении, с обнимающей меня Василисой с одной стороны и держа под руку Машку, умостившуюся с другой, и с каким-то странным чувством смотрел на Камиллу. Действительно, как живая. И я вдруг совершенно непроизвольно проговорил вслух:
— Камилла, я выполнил свое обещание.
— Ты молодец, — шепнула мне на ухо дочь наша, а Васька с какой-то непосредственностью добавила:
— И теперь ты можешь быть от нее свободен…
Только мы знали, что там, в этой нише, стоит сорокатонная золотая статуя на двенадцатитонном платиновом пьедестале. Я выполнил обещание, но почему-то мне было очень грустно…
Глава 24
Вениамин Григорьевич выслушал командиров учебного батальона очень спокойно — внешне очень спокойно, хотя внутри у него что-то сжалось и разжиматься явно не собиралось. Отправляясь в далекую "командировку", как называл этот вояж внезапный родственник, Вениамин Григорьевич считал, что предстоит ему полгода необременительных занятий: в ученики ему определили все же офицеров, хотя и бывших. Но приступив к работе, он быстро понял: просто не будет. Офицеры-то они офицеры…. вот только умели они в лучшем случае саблей махать. И не рубиться, а взмахами указывать, куда солдатикам стрелять или бежать надо.
Дополнительной проблемой стало и то, что большинство из учеников русского языка не знало вовсе. А переводчики — знали, но не совсем в совершенстве. То есть в русском трактире с голоду бы они не померли, но половой вряд ли им принес хотя бы половину из того, что они действительно хотели заказать.
Однако обучать людей было надо — и хорошо, что товарищ родственника, который, собственно, этого обучения и просил, не погнушался через месяц приехать и разузнать как идут дела. И он, по счастью, на русском разговаривать мог вполне понятно.
Так что совместными усилиями были из учеников выбраны посмышленее — их товарищ поставил командирами учебных рот. Их-то Вениамин Григорьевич и обучал лично, а затем уже смотрел, как они обучают уже командиров взводов. Ну и все ученики по два часа в день принялись язык русский учить — но обучение пошло гораздо медленнее. И к тому времени, когда ожидался уже выпуск обученных офицеров, большей частью они только, как говорил родственник, "технику освоили". И это хорошо — но вот тому, как эту "технику" применять следует, подполковник в отставке Юрьев людей обучить не успел.