Да и физрук тоже как-то вдруг вдохновился. Давай бомбить меня вопросами, пока не вспомнил про урок.
- Ну, ещё поговорим. Ты заходи сюда, если что… А вы что рты пораскрывали, лентяи? Вот попомните моё слово, ещё гордиться будете, что со звездой в одном классе учились.
Потом Иван Артемьевич громко хлопнул в ладоши:
- А ну-ка, теперь девчата приготовились.
Ко мне подвалили Мальцев и Яковлев.
- Что, правда, ты – футболист из «Звезды»?
- Нет, мы тут с физруком специально для вас сценку разыграли.
- Не, серьёзно…
- Из «Звезды», из «Звезды».
- Что ж ты раньше-то не сказал?
Я дёрнул плечом.
- А это что меняет?
Мальцев тоже пожал плечами, мол, ничего, конечно, но… Это «но» чувствовалось, даже очень, и в нём, и в остальных.
У Голубевской, которая до этого здоровалась-то сквозь зубы, и то, если лоб в лоб с ней столкнёшься, аж глаза заблестели по-особому, когда она посматривала в мою сторону.
Физрук свистнул.
Девчонки долго перепирались, кому прыгать первой, стонали, визжали, но по технике прыгали лучше парней. Изящнее. Хотя ногами врозь, конечно, проще, но на то они и девчонки.
Алёнка вообще перемахнула влёгкую и не мялась, как остальные: «Ой, мамочки, боюсь».
Это мне в ней нравится: надо – делает, а не кудахчет и не строит из себя ранимо-беспомощную.
А вот её подружка Сагидзе отмочила номер: сначала никак не могла осилить высоту, наваливалась пузом и беспомощно висла. А с третьего захода вообще завалилась вместе с «козлом» на мат. Поднялся дикий хохот.
Положа руку на сердце, зрелище и правда вышло смехотворное. И разбег, и полёт, и то, как она распласталась. Так что и я смеялся, и даже скромняга Макс прыснул. Только Ивану Артемьевичу, понятно, было не до смеха.
Он подлетел к ней, бледный с перепугу, но, слава богу, Сагидзе приземлилась без явных повреждений. По крайней мере, руки-ноги-голова целы.
Не смеялась и Алёнка. Метнув на нас гневный взгляд, подбежала к Сагидзе, увела подругу в раздевалку.
От её взгляда стало не по себе. Даже сконфузился. Мне, конечно, по большому счёту плевать на Сагидзе. Но… вроде как вместе играли в боулинг, да и Дубинина над ней вон как трепещет. А мне почему-то стало не всё равно, что обо мне думает Алёнка.
Не то чтобы я стремился её очаровать, вовсе нет. Далеко нет! Но очень не хотелось, чтобы она считала меня гадом. Может, потому что она такая хорошая? Или оттого, что меня к ней непостижимым образом тянуло? А может, просто привык к её восторгам, которые тешили моё израненное самолюбие? Не знаю…
18
После урока меня задержал Иван Артемьевич – всё выспрашивал про наши тренировки да про игры, между делом пытаясь заарканить меня и в свою какую-то секцию, так что в кабинет истории я пришёл перед самым звонком.
Исторички пока не было, и все дружно клевали бедную Сагидзе, а она сидела багровая – смотреть жалко. Рядом сердитая Алёнка вертела головой и как могла огрызалась. Но её упрёки тонули в общем хохоте и гвалте.
- Слониха козла завалила!
- А кто-нибудь снимал? Кто-нибудь снимал, говорю? – верещала Голубевская. – Блин, что, никто не додумался такой кадр заснять?
- А давайте мы её на бис попросим. Пусть повторит!
- Эй, жирная! – крикнул Сачков.
Сагидзе как окаменела, только пылающие щёки и выдавали, что она всё слышит, всё понимает. Тогда Сачков стянул с соседней парты ластик и метнул в неё. Сагидзе дёрнулась.
- Чего, жирная, молчишь, когда тебя люди спрашивают? Ты зачем на козла набросилась? Повторишь свой номер?
Я далеко не Робин Гуд, но не люблю, когда все на одного. Да и Алёнка посмотрела на меня так, словно молча взмолилась: «Помоги!»
- Отвали от неё, рыжий. И вы все заткнитесь. Чего привязались к человеку?
- Да это же шутка, - хихикнул Сачков.
- Ещё одна такая шутка в её адрес, и я с тобой сам пошучу.
Сачков как-то сразу скис. Угомонились и остальные. Уткнулись в учебники. Стало тихо.
Я подмигнул Алёнке и прошёл за свою парту. А потом… мне прилетела от неё эсэмэска: «Олег, ты самый лучший! Ты самый, самый, самый! Я люблю тебя».
Вот так запросто – люблю тебя и всё тут.
Я чуть телефон не выронил. Разволновался и вообще впал в ступор. Что делать? Мы же вроде просто дружили. Как вот с Максом дружим. Как теперь с ней общаться? И что ей ответить? Спасибо, мне очень приятно. Да, она мне нравилась. Иногда даже очень. Но «люблю» и всё, что из этого вытекает, – совсем другое, к чему я совершенно не готов.
И как теперь? Отшить её? Сказать: прости, но я тебя не люблю? Но это же как ударить. Я так не могу. Да и привык к ней. Ну зачем, зачем она это написала?