Я притаился у подъезда, в кустах акации. Пришлось согнуться в три погибели, чтобы Алёнка меня не заметила. Хотя она шла торопливо и по сторонам не смотрела.
Когда она остановилась возле подъезда и стала рыться в сумке, ища ключи, я неслышно подступил к ней сзади, ткнул пальцем между лопаток и рявкнул:
- Кошелёк или жизнь!
Она вскрикнула и выронила сумку. Потом повернула ко мне искажённое ужасом лицо, и только в этот момент до меня дошло, какой я болван. И шуточка моя из разряда идиотских.
- Прости, я – дебил! - я наклонился, подобрал её сумку, протянул ей.
Она уткнулась мне в грудь и горько зарыдала.
- Ну, не плачь. Шутка дурацкая, конечно, но я не хотел тебя напугать!
Дубинина пыталась что-то сказать, но сквозь рыдания вырывались лишь нечленораздельные звуки. Неужели она так сильно перепугалась? Я хотел поцеловать её, но она отстранилась. Наконец я разобрал: Нина… Нина…
- Алёнка, ну всё, кончай реветь. И при чём тут твоя Нина?
- Её больше нет, - выдавила она.
- В смысле, нет? – не понял я.
- Её машина сбила. Позавчера, ну, когда мы… у Макса… Она возвращалась домой и… Это я виновата.
- Как так? Стой, но ты-то с чего виновата? – у меня самого голос стал хриплый, будто чужой.
Смерть человека, которого ты хорошо знаешь, всегда ошеломляет чрезвычайно. Теперь мне стало вдвойне неловко за свою нелепую шутку.
- Она не хотела идти к Максу на день рождения. И мама её была против. Это я уговорила. Их обеих. Обещала, что всё хорошо будет. Я же знала, что ты там будешь. Из-за тебя хотела пойти к Максу, а одна стеснялась...
- Постой, ты же не могла знать…
Алёнка отчаянно замотала головой:
- Я должна была её проводить! Должна была. А я…
И Алёнка завыла так горестно, так безысходно, что и меня пробрало насквозь.
23
На следующий день о смерти Сагидзе шептался весь класс. Даже Сачков – на что уж ушлёпок – и то конфузился. Как-то всем стало неуютно в душе, будто насмешки и издёвки над ней отчасти привели к такому печальному исходу. С подачи классной скинулись, кто сколько мог. Деньги передали Алёнке, чтобы та отнесла их матери Сагидзе.
В вестибюле, рядом с расписанием, вывесили её фото с траурной лентой на уголке. Меня и Алёнку допрашивали, но без нажима. Да что с нас взять? Ничем помочь мы не могли. Оказывается, гад, что её сбил, скрылся и единственный свидетель – престарелый собачник, выгуливавший пса, видел только, что тачка неслась на огромной скорости и даже не притормозила. А что за тачка – и приблизительно не мог сказать: «В марках не разбираюсь, а цвет тёмный».
До самых похорон Алёнка не появлялась на занятиях. Помогала семье Сагидзе. А в день, когда Нину хоронили, с уроков отпустили весь класс. Специально никого в ритуальный зал не звали, но Ирина Борисовна сказала, что каждый, кто пожелает, может прийти и попрощаться.
Прежде я ни разу не был на похоронах. Когда умерла бабушка, я ездил на соревнования. И, признаться, в душе радовался, что так совпало. Я не мог представить бабушку, энергичную, хлопотливую, даже непоседливую, мёртвой. Не хотел её такой видеть и запоминать. А может, и боялся.
Вот и Сагидзе, с которой встречались всего несколько дней назад, я тоже не представлял мёртвой. Это казалось какой-то нелепой ошибкой. И, откровенно говоря, мне совсем не хотелось идти с ней прощаться. Но вопрос, идти или не идти, в классе даже не обсуждался. Так что и мне никак было не отвертеться. Да и Алёнку стоило поддержать. Её аж пошатывало – то ли от горя, то ли от чувства вины, которое она упорно взращивала в себе, как я ни старался её переубедить.
У входа в ритуальный зал всех встречала Ирина Борисовна.
- Постойте здесь, там ещё не готово. И не шумите. Будьте людьми.
Хотя никто и так не шумел.
Ждать долго не пришлось, минут через пять двери в зал распахнулись. И все потихоньку стали входить. Я плёлся в самом хвосте, желая одного: скорее бы всё закончилось.
В зале стоял полумрак и отчего-то пахло воском, хотя зажжённых свечей, то есть вообще свечей я не обнаружил.
Наши облепили стены по обе стороны от входа, только Ирина Борисовна и Яковлев с венком в руках прошли на середину зала, где на чёрном каменном помосте возвышался гроб. Возле гроба на стульях сидели грузная женщина, вся в чёрном, и четверо пацанчиков, один другого меньше. Они жались к матери и друг к дружке, как воробьишки, при этом неустанно стреляя по залу круглыми чёрными глазёнками.