Когда немцы подходили к Наро-Фоминску, мать ее перебралась в соседнюю деревню к своей золовке (той самой, которая в святцах выискала для Ийки ее необыкновенное имя), да так и пропала.
Ийка шумно всхлипывала, а как только за палаткой слышались шаги начмеда, кто-нибудь из раненых торопливо совал ей в руки полотенце или край простыни:
— Утрись! Опять тебе нагорит.
Но не Ийкиной дружбе с бойцами завидовала Наташа. Если Ийка заполняла своей болтовней всю палатку, то Наташа умела слушать, и раненые выкладывали ей все, что у них наболело от минуты прощания с домом до этого самого дня.
Наташу волновало другое: непонятная, таинственная власть, которую Ийка имела над железными печками. Конечно, дело не только в печках! Все, что Ийка делала по хозяйству своей палатки, получалось у ней легко и без героических усилий. Сколько бы отдала Наташа за эту легкость!
Совсем не так думала она когда-то о войне. В детстве Наташа зачитывалась «Красными дьяволятами», собиралась с мальчишками-одноклассниками бежать в Китай — делать китайскую революцию, бредила чапаевской Анкой. В студенческие годы между лекциями о Средневековье и диаматом всегда находился свободный часок для районного полигона и стрелкового клуба.
Оказалось, требуются всего-навсего медицинские сестры.
Но в конце концов, легко или трудно, плохо или хорошо, и у нее выходило все, что делала Ийка. Все, если бы не эти проклятые печки! Нет, опять прогорела и опала пеплом газета, а дрова, составленные плотным ровным четырехугольником, по-прежнему лежали не тронутые огнем. Не дрова, а какой-то несгораемый шкаф!
Наташа решительно поднялась, вышла из палатки и направилась к Ийке. Подходя, она услышала слаженный мужской хор, и где-то поверху песни шел не очень верный, но звонкий Ийкин голосок.
В палатке было светло и жарко. Посреди стоял большой стол, покрытый белой скатертью. («И где это она столько марли раздобыла!» подумала Наташа.) Ийка сидела на столе и управляла хором.
Весело потрескивала круглая печурка. У входа был демонстративно вывешен деревянный термометр.
Наташа поискала глазами конец синего столбика.
— Двадцать, — услужливо подсказала Ийка.
Хор замолк.
Рядом с печкой Наташа увидела огромную кучу хвороста. Сухие ветки торчали из-под всех коек.
— Иечка, — сказала Наташа, — ну скажи мне наконец, где ты добываешь хворост?
Ийка гостеприимно указала Наташе место рядом с собой.
— Садись песни с нами петь.
— Иечка, — снова сказала Наташа, — ну не все ли равно — мои раненые или твои. Ну что за секреты?
Ийка хитровато прищурилась:
— Не секреты, а военная тайна.
Раненые посмотрели на огорченную Наташу с гордостью за свою Ийку. Но, выйдя из палатки, Наташа услышала у себя за спиной голос Спицына:
— Не вредничай, Ийка, скажи ей. Всем ведь хватит.
— А вдруг не хватит? — оправдывалась Ийка — Мне не жаль, да ведь эта Наташка такая — всем туда дорогу покажет…
Через несколько минут Ийка вошла в Наташину палатку.
— Прохладненько у вас чего-то, — сказала она, обращаясь к раненым, и, повернувшись к Наташе, добавила: — Ну, ничего, печка холодная — сердце горячее. А пока прощевайте. Греться ко мне заходите!
— Рады бы в рай, сестра, да грехи не пускают, — сказал раненый, который лежал поближе к печке, и показал Ийке на забинтованную ногу, подвешенную для вытяжения к спинке кровати.
Ийка смутилась, неловко раскланялась и ушла.
Шестого декабря уже первый прибывший с переднего края раненый возбужденно сказал:
— Наши пошли! — Он торопливо махнул здоровой рукой: — Скорее, доктор! Спешу. Что? Эвакуация? Нет, это не по погоде… У меня батальон.
Трое суток непрерывно к госпиталю подходили санитарные машины. Трое суток Наташа не выходила из сортировочной. К концу четвертого дня ее вызвали в гангренозное отделение.
Наступление продолжалось. Наро-Фоминск, Боровск…
На краю Московской области, в селе под Вереей, томилась Зоя, ждала прихода наших полков или своего последнего часа…
Госпиталь получил приказ о передислокации. Нужно было двигаться за наступающими войсками.
Через день госпиталь работал в сорока километрах от прежнего места.
…Заполночь. Раненые уснули. Перемыв посуду после ужина, Ийка уселась поближе к печке (излюбленное место всех сестер во время ночного дежурства). Вот уже второй день мели бураны, а в Ийкиной палатке температура попрежнему не падала ниже двадцати. Сегодня на политминутке комиссар похвалил Ийку. Он сказал, что сестра Куренкова держится с больными правильного — как это он сказал-то? — тона, кажется… ну да, правильного тона, что она умеет отвлекать раненых от тяжелых мыслей.
Ийка с удовольствием повторяла про себя слова комиссара. Правда, в глубине души она считала их не совсем справедливыми, но от этого они не становились менее приятны. Есть, конечно, за ней кое-какие грехи, к счастью неизвестные комиссару, но этого ведь никто, кроме нее, не знает, а она-то уж будет теперь стараться.
Ийка взглянула на ртутный столбик, подкинула полено, придвинулась ближе к печке и задремала.
— Иди-ка сюда, — сказал кто-то за палаткой, и Ийке показалось, что она слышит мычание.
— Вот еще, примерещилось, — сказала себе Ийка.
Она помотала головой, и глаза снова слиплись.
Мычание повторилось.
Ийка вскочила и выбежала из палатки. Перед палаткой, по колено в сугробе, вся облепленная снегом, стояла Наташа. Рядом с Наташей (Ийка не поверила себе) топталась крупная холмогорская корова, совершенно такая же, как соседская Бурка, с таким же белым пятном на боку. (Ийка знала, что когда началась война, сосед своими руками зарезал Бурку.) Корова натягивала веревку и яростно отбрасывала снег задними ногами.
— Ийка, помоги мне, — сказала Наташа. — Я в деревню ходила хворост искать. Пустая деревня. Подхожу к бане, и вдруг из предбанника выскакивает корова. И веревка за ней мотается. Я сразу вспомнила про тебя — и петлю под ноги.
— Ох, если б мне так посчастливилось! — сказала Ийка.
— Да не все ли равно, кто привел. С ней еще всем нам повозиться придется…
— Ох, Наташа, какая же ты везучая! Ведь как раз сегодня я сама собиралась в деревню за хворостом…
— Ну, не глупи, Ийка! Чего мы время теряем? Беги, буди комиссара, и начнем для нее палатку раскидывать. Смотри, сколько я дров принесла!
— Не буду я ничего делать, — сказала Ийка, — не буду. Твоя корова, так и командуй ею.
С трудом сдерживая слезы, она вошла в палатку и с наслаждением услышала у себя за спиной:
— Ийка, так я ж без тебя не смогу…
Утром Наташа принесла в Ийкину палатку две банки молока.
— Хвалиться пришла? — спросила Ийка.
Не ответив, Наташа стала разливать молоко по кружкам.
Ийка удивленно посмотрела на нее и, сделав вид, что ничего не замечает, начала умывать раненых.
Машина пришла в госпиталь прямо с переднего края, минуя полковую санчасть и санбат, разрушенные прямым попаданием. Носилки были подвешены в три ряда. С верхних носилок улыбалась девушка с отличительными знаками связи в петлицах. Наташа подошла к ней.
В зеленоватых глазах девушки стояли слезы.
— Что с вами? — спросила Наташа.
— Ногу ломит, — ответила девушка и снова заулыбалась одним ртом, всхлипнула и достала платок.
Это была не улыбка, а характерная судорожная гримаса, с которой начинается столбняк.
Девушку вынесли из машины.
Раненый, лежавший на носилках второго ряда, схватил Наташу за руку и сказал:
— Спасибо, сестричка, спасибо! Спасибо, что детишек ко мне привела.
Он нежно погладил рукою воздух.
«Общее заражение крови», было написано на его медицинской карточке. Его тоже вынесли. Остальные молчали.
Наташа решила, что это бойцы латышской дивизии, которая воевала на этом участке.