Наташа знала, что семьдесят восьмую дивизию немецкое командование бросало в особых случаях, на прорыв, лишь тогда, когда предполагалась серьезная наступательная операция.
Нужно было немедленно сообщить обо всем генералу. Наташа достала из полевой сумки листок и написала несколько слов.
— Вот что, Попрышкин, ползи один, только скорее. Передай это хозяину.
— А ты?
— Подтащи меня поближе к дороге. Пойдут мимо — подберут.
…Она осталась одна. Ей показалось, что Попрышкин подтащил ее слишком близко к дороге. Она хотела сдвинуться и не смогла.
Оперативный дежурный передал комдиву Наташину записку. Она подтверждала предположения генерала. Грызлин позвонил «наверх», в штаб армии. Через пять минут в блиндаж комдива входили командиры полков.
Не сгибаясь, порог переступил высокий, быстрый, резкий в движениях Устинов. Майор сел, но казалось — он сейчас же вскочит и начнет шагать по блиндажу. Вся фигура его выражала с трудом сдерживаемую стремительность. Он на лету ловил замечания комдива и делал быстрые пометки в своем блокноте.
Семенихин немножко косил, и это придавало его флегматичному, как будто заспанному лицу хитрое выражение.
Сенякович, недавно контуженный, приставлял к ушам ладони, чтобы расслышать слова генерала.
Объяснив обстановку командирам полков, генерал приказал вызвать конюха разведроты и старшего лейтенанта Медникова, который только что вернулся с переднего края.
Маскхалат Медникова был облеплен грязью и во многих местах разорван. Левую руку с забинтованной ладонью он держал за спиной.
— Хорошо знаете местность, Прохор Данилович? — обратился комдив к конюху.
— Как же не знать! Чай, здесь родился и состарился, вихрь меня забери, — ответил ефрейтор, довольный тем, что генерал обращается к нему по имени и отчеству.
— Так вот, Медников, будет серьезное дело тебе, — сказал генерал. — Давно ты просил у меня. Прохор Данилович проведет тебя через линию фронта, а там…
Они склонились втроем над картой.
— Зайти к переправе и поджидать танки. Взять с собой тол… Остальное понятно. Вспомнишь старинку. С тем, чтобы больше не забывать. Ясно?
Медников выпрямился:
— Ясно, товарищ генерал. Вы увидите… Я должен… Я семь шкур спущу с этих «тигров»…
Он замолчал. Стоял вытянувшись, счастливый, сдержанный.
— Не терять ни минуты, — добавил комдив.
Медников и Прохор Данилович вышли.
Как только все необходимые меры были приняты, комдив спросил оперативного дежурного:
— А где же Наташа? Кто принес донесение?
— От нее пришел боец разведроты, товарищ генерал, — ответил дежурный. — Не пришел, а приполз, передал бумагу и сразу потерял сознание. Пришлось отправить в санбат.
Наташа по-прежнему лежала у дороги. Яркие звезды кололи глаза. Задавленная тяжестью того, что упало откуда-то и прибило ее к земле, она не могла ни вздохнуть, ни поднять руки. Боли уже не было. Не было и полного сознания.
Временами Наташа переставала чувствовать на себе тяжесть, и ей казалось, что, может быть, нет и ее самой. Она лежала, погруженная в тишину. Ни один звук не доходил до нее. Она задремала. Ей приснилось: война кончилась, генерал пригласил ее в гости к себе на дачу.
— Тише, тише! Щуку спугнете, — сказал генерал и закинул удочку.
Резкий рокот прошел сквозь кровь, застоявшуюся в ушах, и больно ударил в мозг.
— Тише, тише! Щуку спугнете, — повторила Наташа и открыла глаза.
Прямо перед ней, закрывая звезды, в сторону немцев летели советские самолеты.
Гул с неба спустился на землю.
По полю и по дороге шли самоходные пушки и противотанковые орудия.
Значит, Попрышкин передал генералу ее донесение. Она почувствовала гордость и даже, может быть, зависть к себе самой.
— А если бы все предстояло начать сначала? — спросила она себя.
— Все повторилось бы так же.
— Ты ни в чем не раскаиваешься?
— Нет. Именно так я понимаю счастье.
Орудия приближались.
«Едут, а не знают, что это я вызвала их сюда», подумала Наташа.
И вдруг она поняла, что они не знают и того, что она лежит здесь, и даже того, что она вообще существует.
Головная машина держалась края дороги. Наташа поняла, что ее неминуемо заденет, сомнет или совсем раздавит левой гусеницей, если машина не свернет в сторону. Она хотела крикнуть, но в горле застрял липкий комок свернувшейся крови и грязи.
Впервые в жизни Наташа потеряла веру в свое бессмертие. Ей показалось, что до сих пор времени в ее жизни было совсем мало. Но обиднее всего было даже не это. Обиднее всего было то, что она не погибла раньше, что ей предстоит умереть не в бою, а от своих собственных, советских пушек, вызванных ею самой на эту дорогу.
Когда головная машина поравнялась с нею, Наташа уже не сомневалась, что это конец. Машина прошла на расстоянии нескольких сантиметров. Ее не задело. Наташа вздохнула с облегчением и увидела, что на нее надвигается широкая тень следующей машины. Она глотнула воздух и захлебнулась.
Очнулась Наташа на рассвете. Как узнала она позже, водитель самоходной пушки заметил ее и подобрал с дороги. Теперь она лежала перевязанная в какой-то избе, на просторной деревянной лавке.
— Аршиныч, проверь посты! — приказал чей-то знакомый голос.
— Где я? — спросила она так невнятно и тихо, что ее никто не расслышал. — Где я? — повторила она напрягаясь.
— Наверное, пить просит, — мягко сказал кто-то очень знакомый.
«Генерал Грызлин», узнала Наташа. И она поняла, что осталась жить.
Она беззвучно пошевелила губами. Ее снова никто не понял.
— Вот мы и дошли до рубежа Рославль — Смоленск, — сказал генерал, так и не расслышав, о чем она спрашивает.
Г. Березко. Красная ракета
Моей матери
Лейтенант Горбунов в 17.30 поднял своих людей в атаку и, выполняя приказ, с боем ворвался на восточную окраину деревни. Часть его стрелков залегла в оледенелых окопах, оставленных немцами. Горбунов, стреляя из автомата, вбежал в темное здание школы. Прерывистое пламя осветило пустую комнату, засыпанную битым кирпичом. Горбунов остановился и перестал стрелять. За спиной он услышал топот ног и тяжелое дыхание победителей. Бойцы занимали класс за классом, распахивая прикладами двери. «Ура» смолкло, и высоким, сорванным голосом лейтенант приказал выпустить три белые ракеты. Таков был установленный приказом знак его боевого успеха. Ракеты ушли в небо, и теперь самому Горбунову следовало ждать сигнала. Красная ракета в юго-западном направлении должна была известить его о начале общего наступления. Горбунову предписывалось поддержать атаку главной охватывающей группы, а затем соединиться с нею для уничтожения врага. Приказ был ясен и немногословен, как всякий хороший приказ.
Бойцы расположились в школе. Они перезаряжали оружие, шумели, ели снег, потому что огромное возбуждение сжигало их. Поднятые на ноги страшной силой ожесточения и гнева, они только что бежали на ледяной вал, озаренный слепящими вспышками автоматического огня. Сила, родившаяся из воли к жизни, уничтожила боязнь за нее и теперь все еще искала выхода. На черных, припеченных морозом лицах сверкали белки жестоких глаз. Пар, вылетавший из открытых ртов, носился над головами.
Горбунов стоял посреди класса и, крича, отдавал приказания. Через большой овальный пролом, пробитый в стене снарядом, было видно туманное лунное небо. В голубоватом воздухе проносились золотые светляки трассирующих пуль. Горбунов подошел к пролому и, прижавшись к стене, выглянул наружу. Впереди, метрах в полутораста, на высоком берегу оврага, отделявшего деревню от школы, были немцы. Они укрылись в темных, заваленных снегом избах. В подполах на рассыпанной картошке немцы установили треноги тяжелых пулеметов. Невидимые дула были направлены в упор на школу и на окопы. За избами слабо синел заснеженный лес, похожий на упавшую тучу. Там, в ее глубине, должна была блеснуть молния главного удара, но лес был тих и непроницаем. Над передним краем неприятельской обороны время от времени повисали осветительные ракеты. Мертвенный свет заливал овраг, и на дне его Горбунов отчетливо видел колодезный сруб, обросший льдом, тропинки, протоптанные в снегу, трупы, бесформенные, как чернильные кляксы. Далеко на горизонте горел хутор. Желтое, почти неподвижное пламя светилось в студеной глубине январской ночи.