Горбунов вытер лицо, нащупал на щеке сосульку, отодрал ее и почувствовал легкую боль. Оказывается, его оцарапало во время атаки, и он не заметил этого Он собрал ладонью снег с кирпичей и приложил к щеке. Снег быстро растаял. Лейтенант посмотрел на руку, испачканную кровью, подумал, что щеку надо перевязать, и тотчас забыл об этом.
— Где лейтенант? — прокричал в темноте хриплый голос.
Горбунов узнал Медведовского, командира второго отделения.
— Что там еще? — закричал лейтенант. И только сейчас понял, что он все время кричит, хотя надобности в крике больше не было.
— Товарищ лейтенант, бойцы спрашивают, почему изверги по хатам греются, а мы на морозе топчемся?
— Закрепились? — тихо, сдерживаясь, спросил лейтенант.
— Точно! — прокричал отделенный.
— Что вы кричите? — сказал Горбунов.
— Я не кричу! — крикнул отделенный.
— Закрепились, и ладно! — сказал Горбунов.
Ему было жарко, и, развязав тесемки под подбородком, он поднял наушники шапки. Удивительное состояние злой лихости все еще не покидало его. На секунду у лейтенанта возникла сумасшедшая мысль: не дожидаясь сигнала, броситься со своими людьми в атаку и без чьей-либо помощи овладеть деревней. Озорное чувство, подобное чувству счастливого игрока, удваивающего ставки, подмывало его. Но приказ был приказом, и фронтальная атака укрепленной позиции с теми небольшими силами, которыми он располагал, кончилась бы неудачей.
— Держите наблюдение, — сказал лейтенант. — Думаю, до рассвета мы обогреемся.
Бойцы сбились в тесную кучу. В углу белели их маскировочные халаты. После опустошающего напряжения атаки людям хотелось есть и курить. Они грызли сухари, и огоньки цыгарок пламенели в темноте.
— Он на меня вскинулся, — кричал Луговых, широколицый бородатый полевод из Зауралья, — а у самого от страха винтовка веером ходит! Ну, я не стал дожидаться…
— Я ему вежливо: «Сдавайся, сволочь!», а он за гранатой лезет. «Как вам больше нравится…» говорю…
Двоеглазов не договорил и пожал плечами.
— Стрелил? — крикнул Луговых.
— Если враг не сдается, его уничтожают, — громко сказал Двоеглазов.
— Верно! — закричал Кочесов. — Я сам так делаю.
Массивный, широкоплечий возчик из Баку, он шумно дышал, медленно поводя круглыми, словно пьяными глазами. Перебивая друг друга, солдаты вспоминали бой, в котором так хорошо дрались. Они чувствовали себя счастливыми, потому что были живы и видели, как бегут от них враги. Близость товарищей доставляла им сейчас нескрываемое наслаждение. Общность пережитой опасности и общность удачи удалили все, что в иных условиях могло и не нравиться людям в своих соседях. Они ругались от возбуждения и подшучивали друг над другом, как влюбленные.
Горбунов подозвал к себе сержанта Румянцева. Серое пятно отделилось от стены и переползло по полу. Сержант встал за спиной Горбунова, и, обернувшись, лейтенант увидел черное курносое лицо с узкими смеющимися глазами.
— Спасибо, сержант, — сказал Горбунов. — Вас не задело?
— Живой, — с веселым удивлением ответил Румянцев.
Горбунов, улыбаясь, смотрел на сержанта. Он чувствовал к нему неясную благодарность. Это он, Румянцев, первым подобрался к пулеметному окопу, швырнул туда гранату и, когда уцелевшие немцы бросились наутек, закричал так, что все услышали: «Давай, ребята! Фашисты в наших руках!»
— Живой, — одобрительно повторил Горбунов, словно именно это обстоятельство было главной личной заслугой сержанта. — Ну и молодец!
Румянцеву нравился его командир. Но сейчас он с особенным удовольствием смотрел на скуластый профиль Горбунова, крупный нос его и тонкие губы. В том сопряженном с огромной опасностью деле, которое они вместе совершили, жизнь каждого зависела не только от личного умения или счастья, но и от того, как держались и поступали все остальные. Умелым действиям командира Румянцев приписывал в известной степени и свою личную удачу. Он неловко помолчал, не находя слов, чтобы выразить свое восхищение собеседником.
— Живой, — повторил он еще раз с оттенком признательности.
Лейтенант поручил одному из младших командиров следить, не появится ли в юго-западном направлении красная ракета. Взяв с собой Румянцева, он отправился осматривать школу. В дверях они столкнулись с Машей Рыжовой.
— Здравствуйте, товарищ лейтенант! — сказала Маша тоненьким, полудетским голосом. — Что новенького?
— Да ничего, — сказал Горбунов.
— Насилу добралась до вас, — сказала Маша.
— Она всегда доберется! — закричал Румянцев.
Девушка глубоко вздохнула, сняла шапку и тряхнула спутанными волосами. В лунном неярком свете ее круглое лицо с утонувшими в голубой тени глазами показалось Горбунову необыкновенно красивым. Как и все в подразделении, он гордился своим санинструктором. Но Маша была молодой девушкой, и Горбунов полагал, что к ней можно обратиться с вопросом, который он никогда не задал бы мужчине.
— Не страшно было добираться? — сказал он приветливо.
— Все меня об одном спрашивают! — сказала Маша. — Пространства вокруг много, а я в нем не таксе уж большое место занимаю. Почему пуля именно в меня должна попасть?
— Пуля дура, — ласково сказал лейтенант.
— Правильно! — засмеялся Румянцев.
— Только три перевязки и сделала, — сказала Маша. — Вот и все потери.
— Как Ивановский? — спросил лейтенант.
— Отлежится, — ответила Маша.
— Не повезло бедняге, — заметил Горбунов.
Ивановский, заместитель его по политической части, был ранен в начале атаки.
— Запарилась я, — пожаловалась Маша.
— Отдыхайте пока, — сказал лейтенант.
По каменной лестнице с обвалившимися перилами Горбунов и Румянцев поднялись во второй этаж. В комнате, куда они вступили, была, видимо, школьная библиотека. Книги, покрытые залетевшим сюда снегом, кучами лежали по углам. Выдранные листы голубели на темном полу. Горбунов нагнулся и поднял одну из книг. «Гоголь. Тарас Бульба», прочитал он на титульном листе. Лейтенант поднял другую книгу: «Жюль Верн. 80 тысяч лье под водой».
— Хорошая вещь, — сказал он Румянцеву и, смахнув рукавом иней с переплета, положил книгу обратно.
В светлом лунном прямоугольнике окна два бойца устанавливали пулемет. Длинный ствол был непривычно белым от инея. Горбунов поговорил с бойцами и пошел дальше. В соседнем классе сохранились еще на стенах картоны с наклеенными на них рисунками учеников. На четвертушках бумаги летели самолеты удивительных конструкций, росли цветы, обращенные к зрителю симметричными венчиками. Люди с вывернутыми в стороны ногами стояли возле маленьких нарядных домиков, и солнце, колючее, как еж, светило им с безоблачного неба. Иней лежал на сгибах бумаги, на сломанных углах картона.
— Ну точь-в-точь, как моя Лена, — заговорил Румянцев. — Девочка моя — большая художница тоже.
— Здорово рисуют! — убежденно сказал Горбунов.
Ему было двадцать четыре года, он не был женат.