За исключением разве что Стокгольма… Она прожила со своим мужем почти двадцать лет, до и после войны, но потом он умер, и она вернулась под крыло отца.
Единственное, что их объединяло, – оба тосковали по Улафу, чья жизнь кончилась так рано. И то она иногда сомневалась – тоскует ли отец по Улафу или просто не может примириться с утратой креста и звезды Стриндберга?
Она была в туннеле только один раз. Ей тогда было десять лет, и она вспоминала этот эпизод как видение ада. Она до сих пор помнила этот звук, он до сих пор стоял у нее в ушах… но никакие мистические видения ее не посещали.
Она больше туда не возвращалась. И в военных изысканиях не принимала участия. Вместо этого она взяла на себя заботы о практической стороне жизни отца. И из тех, кто когда-либо спускался в туннель, жива, наверное, только она одна. Единственный человек, кто знал, откуда взялись невероятные знания ее отца.
Но, насколько ей было известно, отец в последнее время занимался какими-то странными экспериментами – хотел наладить контакт с другим миром, свидания с которым он до сих пор, благодаря инъекциям, счастливо избегал.
Люди, которых Литтон взял с собой, обладали, по его мнению, достаточной ментальной энергией, чтобы открыть подземный портал. К чему он стремился? Абсолютное знание, никаких намеков и видений – он хотел получить полную, неоспоримую ясность. Она последовала его инструкциям, поехала в Фалун, нашла этого Дона Тительмана. И неожиданно он так сильно напомнил ей погибшего брата, что она решила: это не может быть случайностью.
Во время их скитаний Эве становилось все менее ясно, что именно она хочет достичь, вернув отцу крест и звезду Стриндберга. Она не знала, хочет ли она ему помочь или хочет раз и навсегда покончить с его проклятым Подземным миром.
И она так хотела защитить Дона от неизбежного конца… Она поправила его бархатный пиджак и села рядом, ни о чем не думая, только вслушиваясь в его дыхание.
Дон почувствовал прикосновение и хотел поймать ее за руку. Он должен наконец получить ответ на все вопросы.
Для своих ста лет она неплохо сохранилась. И конечно, ей очень повезло с этой игрой в адвоката, ее могли тут же разоблачить. Но, как говорят, a mentsh on mazeliz vi a toyter mensh,кому не везет, тому лучше помереть.
Он улыбнулся, вспомнив все их приключения, все, что уместилось между капитанской каютой на «Ямале» и комнатой для допросов в Фалуне.
Он вспомнил Ипр, кладбище Сен Шарль де Потиз, и почувствовал, что ему ее не хватает, хотя Эва сидела в двух шагах от него.
Он поднял глаза и хотел что-то сказать, но в этот момент наступила полная тишина, а потом задрожал хрусталь в баре.
Ледоход начал торможение.
52. Вход в туннель
Лопасти вертолета начали медленно, словно нехотя, вращаться – с таким душераздирающим ревом, что Дон закрыл руками уши. Но получилось закрыть только одно ухо, потому что свободна была только одна рука. За другую его схватил Мойана и потащил к стартовой площадке на корме ледокола.
Рядом с ним шла Эва. Она, борясь с ветром, сильно наклонилась вперед и сунула руки в карманы куртки. Под растущим слоем снега седые пряди на непокрытой голове были совершенно незаметны. Дон покосился на нее – глаза у нее были красными.
Агусто Литтон даже не позаботился зайти за ними в капитанскую каюту. Старик уже стоял у дверцы в кабину вертолета и что-то кричал – что именно, за ревом двигателя слышно не было. Под конец он махнул рукой и жестами приказал своим людям грузить последний сундук.
Дон узнал Риверу из соседней каюты – тот ухватился за рукоятку и одним движением забросил тяжелый ящик в грузовой отсек вертолета.
Из кабины опустили маленькую алюминиевую лестницу. Нижняя ступенька ее тут же утонула в дециметровом слое снега.
Лыжи вертолета скользили под ударами ветра – Дон вообще не понимал, как может эта штуковина подняться в воздух при таком шторме.
Но старик выглядел совершенно спокойным, он даже улыбнулся, подталкивая Дона к желто-зеленой пасти кабины.
Эва села рядом с Доном и съежилась, пытаясь согреться. Из кабины вертолета убрали все ненужное, стекла были изукрашены причудливым морозным узором. Дон подул на руки и потоптался немного на железном полу.
Латиноамериканцы молча усаживались на скамейки, изо рта у них вырывались густые облака пара.
Под конец у трапа остался один Агусто Литтон. Он осмотрелся и поднялся по лесенке, которую тут же убрали. Старик постучал в окно кокпита и показал большой палец: пора.