- Что ж! - посмотрев на меня уже более благосклонно, император сказал. – Иди, переодевайся! Ты должна соответствовать своему статусу! Как только все будет готово, за тобой придут, племянница.
И развернувшись, подошел к телу Папанцин, чтобы положить ей в рот небольшой нефритовый кругляш – символ сердца, которым покойный мог умиротворить кровожадных чудовищ в седьмой преисподней.
Мне же ничего не оставалось, как вновь отправиться к себе. Переодеваться. Хоть одно радовало, Атли безмятежно спала на пороге. И я чуть об нее не споткнулась.
На кровати меня дожидалось индейское одеяние, состоящее сплошь из разноцветных перьев.
- Пригласите ко мне служанку! – попросила я охрану у входа.
Сама эту «красоту» я точно не одену!
На самом деле все оказалось не так уж и плохо! Перья были пришиты к приятной хлопковой ткани. Юбка оказалась типичной индейской, длиной до щиколоток. Правда, с разрезами до самого бедра с обеих сторон. А вот верх! Верх представлял из себя монисто, завязывающийся на шее и на спине. Только создавший его портной, явно не рассчитывал на мою, слегка подросшую за последний год, грудь! Чтобы не смущать честной народ и не смущаться самой надела под монисто самодельный бюстгальтер. Так хоть грудь не вываливается. А поверх накинула накидку также богато расшитую разноцветными перьями в сине-зеленной гамме и доходящую мне до пят. Только аккуратно заколола булавкой на левом плече. Не могу понять, как они ее под рукой завязывают!
Служанка расчесала мне волосы, не уставая восхищаться их цветом и мягкостью. Красивым каскадом они упали поверх накидки.
Ну, что ж!
Принцесса ацтеков собственной персоной!
Я была одета по местной моде! Причем богато одета! Очень богато! Мало кому такой наряд был по карману. Но даже не это делало его уникальным. Мой наряд был выполнен в цветах императорского дома!
Вошедший ко мне, чтобы проводить к теокалли, Уанитль застыл у входа соляным столбом. Он просто стоял у двери и смотрел на меня, как мужчина на красивую женщину… с затаенной искоркой надежды на дне шоколадно-ореховых глаз.
- Нравлюсь? – шагнула в его сторону, чтобы тут же оказаться в кольце его крепких рук.
- Очень! – шепнул Уанитль, прежде чем нежно прикоснуться к губам поцелуем.
Глава 22. Площадь кровавых цветов.
На площади, перед главной теокалли Теночтитлана был установлен деревянный сруб, состоящий лишь из пяти венцов. Одна из его сторон была открыта, и было отчетливо видно, как много дров натаскали слуги внутрь сруба.
К площади мы двигались длинной процессией. Во главе шел сам император Монтесума. Отступая на шаг от него, шли я и Уанитль. Мне вручили огромный букет ярко оранжевых бархатцев. У Уанитля букет состоял из малиново-красных целозий. «Петушиный грешок» - вспыхнуло в голове название, стоило только увидеть эти цветы!
В Ацтекской культуре оба эти цветка символизировали окончание жизни. Считалось, что аромат бархатцев привлекает умершие души, заставляя их там, за чертой бытия вспоминать свой дом и, пусть ненадолго, но радоваться.
Вслед за нами рабы несли открытый палантин с сидящей в нем Папанцин – последний выезд истинной принцессы. А уже за палантином шли остальные родственники, друзья и слуги. В скорбной тишине на площади стоял весь город!
Мы прошли вперед. К приготовленным для нас троих тронам. Точнее тронов было два. Первый стоял выше и предназначался для Монтесумы, второй, установленный на ступень ниже – для наследного принца Уанитля. Мое же место было чуть позади трона жениха. И сидеть я не имела право, как и все остальные жители огромной империи.
Лишь только слуги установили палантин на вершине сруба, где для этого был сооружен специальный помост. Мы с Уанитлем встали и понесли свои букеты к ногам сидящей Папанцин.
Сюда же, к ногам была уложена умерщвленная главной жрицей рыжая собака. Она должна была помочь своей хозяйке пересечь широкую и бурную реку, отделяющую Миктлан от живого мира. Эти индейские собаки именно такой окраски специально выращивались в домах, чтобы быть убитыми на похоронах хозяев.
Как только была уложена собака и жрицы прочитали надгробную молитву, тут же специальные слуги стали носить огромные вязанки хвороста, которыми обкладывали сруб с телом со всех сторон. В итоге, сруб был почти полностью закрыт. Лишь тело Папанцин высилось над горой хвороста.