Тухачевский писал эти строки, внутренне презирая себя за почти откровенный подхалимаж, но он не только дописал письмо до конца, но и сразу же отправил его адресату: он был уверен, что при новых назначениях поддержка Варейкиса, а значит, и тех, кто его окружает, будет ему обеспечена…
10
Какие бы сражения ни начинал Тухачевский, он неизменно придерживался любимого правила Наполеона: «Надо ввязаться в бой, а там будет видно». Дерзать, идти пусть и на самый непредсказуемый риск — в этом было что-то захватывающее, завораживающее и манящее, в этом реализовывалась энергия молодости. Тухачевский и впрямь был молод, отчаянно храбр, не боялся смерти и уже, наверное, поэтому был невероятно удачлив. Его неизменно приводили в сладкий восторг ставшие крылатыми слова Мюрата, сказанные им Наполеону: «Государь, сражение закончено ввиду отсутствия сражающихся!» Командарму страсть как хотелось, чтобы его командиры дивизий, обратив в бегство противника, рапортовали ему, подобно Мюрату. Он внушал себе: для достижения победы нужно одно: быть сильным; сила исправляет любые ошибки и рассеивает любые иллюзии. Когда кто-то из командиров пытался доказать Тухачевскому невозможность выполнения той или иной задачи, он резким, не терпящим возражений тоном произносил почти всегда одну и ту же фразу: «Я не знаю такого слова — «невозможно», оно для меня не существует! Надо добиться успеха — и все!» Когда же после неудачного боя или поспешного, порой беспорядочного отступления иными его подчиненными овладевала паника и они впадали в уныние, Тухачевский останавливал их словами: «Я так приучил вас к победам, что вы не знаете, как пережить случайную неудачу». И командиры в удивлении пялили на него глаза, выражавшие полное непонимание: откуда им было знать, что их командарм лишь слегка перефразирует выражение любимого им Наполеона. Впрочем, и о самом Наполеоне эти командиры ничего не знали или знали лишь понаслышке. Однако странные слова командарма помогали: равновесие восстанавливалось, стрессы снимались. Иначе и не могло быть: война не прощала слабонервных.
А война, которую они вели на громаднейших территориях Приуралья, а затем Сибири, совершенно не походила на другие войны, когда-либо происходившие в истории. Не было единого фронта; армии хоть и назывались армиями, мало на них походили, — они были разнокалиберными, с постоянно меняющимся составом; по мере занятия новых городов и деревень в них вливались все новые и новые массы почти не вооруженных, ничего не смыслящих в военном деле людей, и конечно же от этих «вливаний» количество, не переходило в качество. Обстановка на фронтах менялась с калейдоскопической быстротой; при сильном натиске белых и чехословацких частей приходилось вести пулеметный огонь не только по противнику, но и по своим паникерам и дезертирам, пытавшимся покинуть боевые позиции, или же расстреливать их перед строем и этим восстанавливать порядок и дисциплину.
Боевые удачи могли мгновенно сменяться провалами, города то и дело переходили из рук в руки, и казалось, что этой ненормальной шизофренической войне не будет ни конца, ни края, более того, что она никогда не завершится, став привычным образом жизни миллионов людей, населяющих эту взбесившуюся страну.
Что касается Тухачевского, то он свято верил в свои полководческие способности, в госпожу Удачу, в победоносное завершение войны. Он жил войной, жадно дышал ее воздухом, со страстью фанатичного игрока разрабатывал все новые и новые планы наступления, испытывая жгучую ненависть к обороне, к сидению в окопах, к пассивной неподвижности войск.
Вперед и только вперед — иного он не признавал. Буря и натиск — это был и его девиз, и редко когда этот девиз давал осечку. С каждым днем его дивизии и полки приобретали все более определенную и четкую структуру, это придавало им силы и заряжало наступательным порывом.
Возможность проверить правильность исповедуемого им девиза и своих тактических расчетов Тухачевский получил в боях за Симбирск.
Обстановка, в которой командарм принял решение наступать на Симбирск, совсем недавно захваченный белыми и чехословаками, была адски неблагоприятной. Войсковые части, хотя и не все, были парализованы предательством Муравьева. Бывший главком успел разослать в дивизии телеграммы о заключении мира с чехословаками и начале войны с Германией, а через несколько часов эти же части получили телеграммы об измене Муравьева и о его расстреле. Это породило паническую боязнь предательств, недоверие красноармейцев к своим командирам: со все более нарастающей скоростью поползли слухи об изменах и переходах красных частей на сторону противника. В результате иные из них стали отходить, даже не принимая боя. Гигантские усилия, затраченные на организацию и сколачивание войск, грозили пойти насмарку. И как результат — красные войска поспешно оставили Бугульму, Мелекесс, Сенгилей и, наконец, Симбирск. Этот город был взят чехословаками со стороны Сызрани, и, если бы не героизм дивизии, которой командовал отчаянный храбрец Гай, войска покатились бы еще дальше на запад. Гай же успешно отбил все атаки противника и, совершив марш протяженностью сто пятьдесят верст по району, занятому неприятелем, вывел свои части к станции Чуфарово, где и соединился с остальными частями армии.