Порфирий вздохнул, самостоятельно наполнил чашу и выпил все до дна. Это меня поразило. Никогда раньше он не то что сам не разливал — он и к чаше-то не прикасался без моего приглашения.
— Страшные времена настали, дорогой Рейнгард, — художник судорожно вздохнул. — Война идет, хуже которой нет, война между братьями… Ведь мы же все русские, мы все рождены на одной земле. Но убивать друг друга ради власти?.. Ради идеи, в которой, может, и смысла нет?.. Детей сиротить? Нет, воистину мир кончается. Простите меня, дорогой друг.
И он снова наполнил чашу и опрокинул ее. Я торопливо снизил крепость вина.
Я-то как раз понимал, в чем смысл «братоубийственной войны» и для чего ее порой устраивают. Но объяснять все это Порфирию было бесполезно.
— В последнее время, — вновь заговорил художник, сгорбившись над пустой чашей, — я завидую вам, Рейнгард. Вы заперты в своей темнице, это так, зато все беды и все войны этого мира проходит мимо. Вас они не касаются. Вы можете предаваться размышлениям об устройстве мироздания, и писать стихи, и не думать о том, что рядом с вами льется кровь…
— Что случилось? — спросил я, наполняя его чашу.
— Дело в том… Война докатилась до нас, до Вагранского Рудника, хотя мы ведь так далеко от всех центров… Вчера пришел отряд большевиков — это те, кто устанавливает новую власть. Выволокли на площадь всех, кто имел хоть какой-то пост при прежней жизни. Человек десять, наверное. Бывшего управляющего рудниками, старика Никифорова… Управляющего заводскими складами… Жандарма, Александра Филиппыча… Хотя какой он жандарм? Обозы с приисков до железной дороги сопровождал… Меня вот тоже… Зачитали приговор и расстреляли всех там же, на месте, как бешеных собак. Мне одному повезло, Тишка Осинцев слово замолвил. Близок он к новой власти… Странно, он же меня ограбил, он же и спас. Не то валялся бы я там, на площади, с дыркой в голове…
Порфирия передернуло, и он осушил третью чашу.
А Тихона надо будет наградить, подумал я. Он не Порфирия — меня спас, причем от больших неприятностей. Весь мой план рухнул бы, если бы художник погиб…
— Успокойтесь, друг мой, — я тихонько похлопал моего гостя по плечу. — Выпейте еще. Ведь в конце концов все закончилось хорошо, не так ли?
— Закончилось?! — вскинулся Порфирий. — Ничего не закончилось, попомните мои слова. Отряд сегодня уходит. И кто знает, может, завтра к нам колчаковцы придут, те, с кем эти большевики воюют… Возьмут и так же выведут половину населения на площадь, а? Ведь брат с братом, отец с сыном бьются, Господи! А ненависть какая друг к другу! Разве это по-людски? Разве по-божески? Разве можно свою-то кровь проливать?
Я только плечами пожал. Люди, одно слово! Люди все время воюют. Что мне до их войн? Что мне до их крови?
— Я знаю, как вам успокоиться, — твердо сказал я. — Вам нужно поработать. Напишите для меня картину. Я хочу видеть ее в своем доме, хочу наслаждаться вашим мастерством и образом свободы. Не той, за которую люди проливают кровь, — эта свобода ими придумана… Но той, которая вечна и пребудет вечно. Нарисуйте мне Хаос, дорогой Порфирий.
Художник еще немного посидел у меня, наливаясь алым вином давно исчезнувшей земли. Но видно было, что мое предложение пришлось ему по душе. И то правда, человеку, побывавшему вблизи владений смерти, следует переключиться на то, что наполнено жизнью. А что более наполнено жизнью, нежели Хаос, вмещающий в себя все?
Наконец он ушел, слегка успокоенный и полный планов. А я остался ждать Тихона. И этот разговор обещал быть не менее трудным, чем разговор с Порфирием.
Тихон явился не сразу. Должно быть, заканчивал какие-то свои дела при новых властях. Я подробно расспросил его обо всем, происходящем снаружи, и выслушал его версию событий. После чего расхвалил за находчивость и смелость.
— Верно, Порфирий Степаныч — человек безвредный, за что его в расход? — усмехнулся Тихон, тайком любуясь на рукав новенькой кожаной куртки. — Однако, господин, есть тут одна закавыка… Ежели колчаковцы придут, надо будет мне в леса бежать, иначе станет со мной то же, что с нашим управляющим. Не пощадят.
Я встал и прошелся перед ним.
— Скажи мне, Тихон, верный мой слуга… Был ли я добр к тебе? Всегда ли вознаграждал тебя за услуги? Был ли к тебе справедлив?
На все вопросы он осторожно ответил «да». Ну еще бы.
— Теперь предстоит тебе выполнить самую трудную, самую опасную работу. Но и вознагражу я тебя щедро. Столько ни один царь земной тебе не даст…