Приветствуя Егора, он, по примеру древних римлян, поднял вверх прямую правую руку.
Пес покружил вокруг Древа Желаний, откуда подручными Квита были срезаны все амулеты, и широкими рывками поволок Егора к Утесу. След оборвался у железных дверей, опечатанных свежей, подтаявшей на солнце монастырской печатью. Значит, человек шел к омуту прямиком из монастырского подвала, он же заходил к язычникам. Зачем? Похоже, из подвала он вышел с тяжелой ношей. Следы, ведущие к реке, были заметно глубже тех, что отпечатались на тропе к языческому лагерю. Значит, вход в подвал запечатали после того, как из него вышел человек с поклажей.
Нужно было срочно обследовать подвал и опросить настоятеля. Не теряя времени, Севергин двинулся к монастырю, надеясь заручиться поддержкой и помощью отца Нектария в расследовании столь необычного дела.
Возле монастырских ворот он крепко привязал Анчара к столетней липе и прошел по дорожке к настоятельской резиденции. У крыльца беспокойно двигались охранники, помогая парковать синий «Ягуар». Низкорослый носатый служка почтительно распахнул дверцу, выпуская пассажира: грузного архиерея в фиолетовой рясе. Севергин припомнил, что уже видел его на уступе Утеса. Мельком взглянув на Севергина, тот едва не споткнулся о прогнутые от древности ступени, но двое монахов поддержали его под руки и проводили внутрь собора.
Монастырский сад нежился в золотом закатном мареве. На старых растрескавшихся стволах стыли капли медовой камеди. Высаженные рядком кедры-трехлетки точили смолистый аромат. Седой послушник косил траву под деревьями, и Севергин с радостью узнал старика, которого недавно встретил у кладезя. Отирая забрызганное травяным соком лезвие, косарь поинтересовался:
— Какими судьбами, господин служивый, в монастырь пожаловали, дела пытаете или от дела летаете?
— Дела ищу, отец. И с делом этим мне надо как можно скорее попасть к настоятелю.
— О прибытии-то доложили?
— Никак нет! Не успел.
— Отдыхаешь, Богованя? — на бегу окликнул старика молодой монашек, пробегающий мимо с топориком на плече.
— Работа для монаха есть нечто доброе, — ответил старик. — Вот почему всегда надо оставлять немного на завтра. Зато твой топор, брат Михаил, в деле подобен молнии.
— Да? — простодушно обрадовался послушник.
— Он никогда не попадает в одно и то же место, — смиренно закончил Богованя. — Тут к настоятелю милиционер пожаловал, сходи до отца Нектария.
Паренек скрылся за деревьями.
— Обожди, сынок, пришлют за тобою… В монастыре во всем порядок и очередность.
— Как в армии, — усмехнулся Егор.
— Похоже, — согласился старик. — А те, кто после долгой отсидки попадают, так говорят, вообще никакой разницы нет. Присядь, сынок, отдохни. Слышишь, как всякая травка говорит: «Оглянись, человече, посмотри — мудрость кругом какая!»
— Мудрость?
— Мудрость, она не в глаголенье, а в молчанье. Потому-то во всяком цветике полевом больше мудрости, чем во всех книгах, от века написанных, ведь его Господь сотворил, а не суесловие человеческое. Приглядись, и он научит тебя тому, что даже в Святом писании не найти.
— Цветы на женщин похожи, — задумчиво сказал Егор. — Особенно розы.
— Счастлив был бы Адамов род, если бы оно так и было! Ты посмотри на цветок, а потом на иную бабешку. У розы и вправду душа нежная. Есть цветы строгие, целомудренные, а есть — разбитные вольняшки. Вот, бывает, такая фря украшается, чтобы шершней-кавалеров привлечь, духами прыщется, брови рисует, уста червленым мажет, наряды меняет, пришла бы в мой сад погулять, умнее бы стала. Гляди, мак алой юбкой на ветру полощет, а через день смотришь — облетели одежды и осталась одна голая правда: черная мохнатка во всем безобразии торчит на стебле, и нечем ей прикрыть свою срамоту. Это и есть нагое виденье, которое душу губит.
— Так-то оно так, только есть в маке хмельная горечь, кто попробовал, тот не забудет, — с внезапной мукой ответил Севергин.
— Да, всякий цветик душе знакомое глаголет…
— Прости, батя!
Севергин предупреждающе поднял руку и прислушался. С соборной площади неслись испуганные крики, с неистовой злобой залаял Анчар, следом грянул выстрел. Короткий собачий визг оборвался.
Через минуту Севергин был на площадке перед настоятельской резиденцией, но опоздал. Анчар лежал на боку, судорожно вытянув лапы. Между ребер ало пузырилось пулевое отверстие. Вытянув напряженную шею, он словно все еще летел в погоню. Вдоль линии его прыжка тянулся оборванный поводок. Карий глаз играл живой янтарной влагой, но пес был мертв.
Вразвалку подошел охранник, тот самый, что охранял забор «Родника». Теперь на его куртке белела восьмиконечная звезда: эгида Свято-Покровского монастыря. Ухмыляясь, он достал сигареты и долго не мог высечь огонь.