По приказу главного двое надсмотрщиков привели Радима под руки, поскольку сам он едва мог волочить ноги. Вряд ли его можно было назвать тем сильным и жизнерадостным разбойником Радимом, каким он был до того, как покинул Ладанею. Теперь это был исхудалый бедолага; скелет обтянутой кожей, не имеющий способности думать и понимать; он перестал быть человеком, он стал существом без души и разума, способным только мычать и слепо исполнять приказы.
Архитектор обошел его несколько раз и хорошенько осмотрел. Он и сам понимал, что этот раб был обречен: он не мог больше таскать тяжести, он едва ли мог поднимать свое тело. Он велел снять с него одежду и ощупал его впалый живот и торчащие ребра, которые теперь можно было легко пересчитать, проведя по ним пальцем. Потом он осмотрел его спину и с ужасом заметил, что на ней не осталось и живого места от бича. Его раны сильно гноились и уже изрядно пованивали.
— А это что? — спросил архитектор, указывая на грязную тряпку, которой была повязана его голова на манер тюрбана.
— Солнце припекает, — пояснил надсмотрщик, — и мы позволяем рабам повязывать головы.
— Не может быть, — воскликнул архитектор. — Эта повязка давит ему на мозги, и от этого он плохо соображает. Снять, немедленно стань.
С Радима сорвали повязку, и взору архитектора открылся его гладко выбритый, блестящий череп.
— Теперь пусть идет работать, — велел архитектор.
— Пошел, — крикнул ему надсмотрщик и взмахнул своим бичом.
— Жену свою будешь так бить, — закричал архитектор.
Надсмотрщик понял, что его господин посчитал удар слишком слабым и ударил, вложив в кнутовища почти всю свою силу, и этим ударом рассек кожу несчастного Радима до мяса. Этот удар лишил его последних сил, он упал и больше не мог подняться на ноги. Тогда архитектор велел его бить до тех пор, пока тот не встанет. И четыре здоровенных верзилы начали его охаживать плетьми, каждым ударом срывая с него куски кожи и мяса, а архитектор в золотой маске наблюдал за ними и смеялся. Радим не только больше не мог подняться на ноги, он вообще больше не мог владеть ни одним членом своего тела. Он перестал чувствовать боль, как и вообще что либо чувствовать, только горячий, как раскаленный в горне прут, ком, где-то внутри своего тела, который, казалось, вот-вот взорвётся и извергнет наружу огонь, оставив от жалкой плоти Радима один лишь пепел.
Когда архитектору надоело наблюдать за тем, как его верные псы выбивают душу из несчастного раба, он велел им прекратить.
— Унести, — велел главный надсмотрщик.
— Нет, — остановил его архитектор, — пусть лежит здесь.
— Но рабы будут спотыкаться об него, — заметил надзиратель.
— Пусть его обходят.
Архитектор в золотой маске удалился, а надзиратели принялись награждать плетьми других рабов, которые сбились в кучу и с ужасом наблюдали, как убивают их собрата по несчастью. Вскоре все вернулись к работе, а кровавое тело Радима осталось лежать на том же месте. О нем уже все забыли, он из живого человека превратился в обычное препятствие, корягу, которую можно переступить, когда она попадается под ноги. Никто не наклонился, никто не смочил ему губы мокрой тряпкой, никто не накрыл его обнаженную, истекающую кровью от тысячи ран плоть: всем было уже наплевать на него, он уже не существовал для людей, он умер, хотя еще дышал. Огонек его жизни никак не хотел угасать, а разум еще мог осознавать окружающий мир. Он молил богов забрать его, но спасительная смерть никак не хотела приходить к нему.
Когда солнце опустилось, рабов загнали обратно в их клетки, а надзиратели стали расходиться по своим лачугам. Радим остался лежать там, где лежал. Когда все уходили, он шепотом пытался кого-нибудь позвать, чтобы попросить не воды, а один лишь сильный удар в сердце острым ножом, но никто не услышал его зова. Все ушли, а он остался один. Пролежав еще какое-то время, он увидел приближающего к нему человека и ошибочно приял этого человека за смерть, но он ошибся: это была не смерть. Это был архитектор, виновник всех страданий Радима, и для Радима он был куда страшнее смерти.
Архитектор наклонился над полуживым трупом и поднес к его губам флягу с холодной колодезной водой. Вода лилась Радиму в рот, но он не мог ее пить, так как слиплось его иссохшее горло.
— Убей меня, — прошептал раб.
Архитектор снял маску и посмотрел на него своим единственным глазом. Его уродливое нечеловеческое лицо было настолько страшным, что Радим еще раз убедился, что даже смерть страшит его куда меньше.