Он орал долго. Шар шел вверх. Но карателям, судя по всему, было наплевать на судьбу несчастных заложников, вертухаев верхней зоны.
Иван, наблюдая за карликом Цаем, убеждался, что тот, будто какой-нибудь полусказочный Юлий Цезарь, мог делать по два и три дела сразу. Вот и сейчас ван Дау вопил на зависть любому тюремному психопату, багровея от натуги, визжа и разбрызгивая пену с губ, но одновременно совершенно спокойно и размеренно говорил ему языком жестов:
«Они не дадут пройти к Д-статору. Они перекрыли все выходы. Они еще не нащупали черную нить. Но засады стоят на всех уровнях во всех возможных местах нашего появления. Долго болтаться в нити нельзя. Если они ее нащупают – конец! Надо идти на прорыв.» Ивану не нужно было разжевывать того, что имел ввиду Цай. Время играло против них. С большим трудом он разжал стальные объятия Ливочки. Поднялся, кряхтя и поскрипывая недоделанным Гуговым протезом.
– Вот чего, мастера, – завел он без нажима, но довольно-таки круто над притихшей братией, – легавых на понт этими лохами не возьмешь! – Он небрежно кивнул в сторону оставшихся двух белых как мел заложников. – Суки их списали уже. Так что резон один – рогом переть! Чего примолкли?!
Встал Соня Обелбаум, носатый, губастый и грустный.
– Кореша, – начал он подрагивающим голосом, – рогом переть не в масть, сами видали – глухо! Надо назад топать. Лучше на киче париться! Лучше под вышак! Да хоть в краба!
– Опозиция, едрена матерь, – с ехидцей проворчал Кеша. И тут же сменил тон. – Эй, Сонечка, чегой-то у тебя, а ну, нагнися-ка. Щиток, что ли поехал?
Соня недоверчиво отпрянул к стене, потянул руку к щитку. Но Мочила его опередил, он успел вцепиться в край щитка, не дал его замкнуть на шлем. Следующим движением – двумя широко раздвинутыми пальцами он вышиб паникеру глаза, ткнул еще глубже, подождал, пока подогнутся ноги... и медленно опустил труп в засыхающую на полу кровь.
– С оппозицией покончено, – доложил он мрачно, – хотел вышак – получил, как заказано.
– То, что доктор прописал! – хихикнул Чумазый. Но его не поддержали, сейчас каждый был на вес золота, в бою мог пригодиться.
– Я так понял, мастера, что возражающих нету?! – спросил Иван-Гуг. – Значит так, идем на централ. Пушки наперевес, залповый огонь по команде. Было б нас чуть поболе, всю каторгу бы взяли, ну да ладно, пускай живут... пока! – Он громко и нагло рассмеялся. Надо было придать парням уверенности. – Короче, почетверо, в три ряда, нижний, средний, верхний – присели передние, пригнулись средние, задние стоя – залп! залп! залп! Встали – бегом! Потом опять. Козлов этих, – он снова кивнул на заложников, Лива поведет на дистанционном управлении, в случае чего – душить сразу! Цай – под прикрытием андроида, сзади, щуп на полную мощь, держать направление! Ну-ка, попробуем!
Братия оказалась на редкость толковая, никто не хотел погибать зазря. Цай гонял капсулу вверх вниз, выверял координаты централа. Они с Иваном-Гугом понимали друг друга с полуслова.
Лива терлась о плечо, не отходила, ей было плевать на заложников, она думала о себе и своем Гуге, она уже не хохотала, нервное напряжение прошло.
– Гуг, оно сбудется!
– Что – оно? – не понял Гуг-Иван.
– Мое предчувствие!
– Блажь! И бабья дурь! – сейчас надо было говорить именно так, Иван знал. – Мы у цели, надо набраться терпения... и надо взвести себя, взъяриться, мы пробьем любые заслоны, мы их прорежем как раскаленный клинок масло! – Он понизил голос, придвинулся к ней ближе. – Любимая моя, нам с тобою отбрасывать лапки нет смысла. Все! Хватит! Будешь отставать, падать, хватайся за меня, все время держись справа, чуть позади! А ты, – он кивнул Кеше, – слева. И рукам больше воли не давай, Мочила!
Карлик Цай поднял вверх свою корявую лапку. Он призывал к тишине.
Двенадцать отпетых головорезов, смертников, двенадцать вместе с ненастоящим, подмененным Гугом и красавицей-мулаткой. Рик Чумазый, Цай ван Дау, Иннокентий Булыгин, Элвис Сучье Вымя, тихоня и скромник, Крис Галицки, наемный убийца – три министра и один премьер на счету, Абдула Сунь-Чжень, он же Бабай, толстяк Гога Сванидзе по кличке Мордоворот, аферист и пройдоха Чак Гастролер, безъязыкий и одноглазый Моня Колесо, вор-неудачник, любитель девочек, и наконец Крон Чикаго, медвежатник-мокрушник, любитель-одиночка – все отпетые, обреченные, пушечное мясо. Эх, мать-каторга! Еще и не до того довести ты можешь! Иван ощущал себя одним из них.
Где ты Гугова торба? Что там в тебе! Не время! Всегда не время! Опять в бой, опять на прорыв! Под пули и плазму, дельта-лучи исигмагранаты, под сенсорные капканы и сети-парализаторы.