Каратели выбили и вырезали по Нью-Вашингтону и пригородам почти весь народ – несчитанные миллионы обезумевших в грабежах и попойках людишек. Они были легкой и беспомощной жертвой, стреляй, жги, калечь, насилуй, дави – не хочу! Но вот беда, среди этих десятков миллионов отыскались откуда-то единицы да сотни таких, кто давал отпор, кто брал оружие в руки, кто не хотел издыхать подобно тупой и загнанной скотине. Они-то и били карателей, которые сами одурели от бойни, спиртного и разгула, били беспощадно, били изо всех дьф и щелей поверженного, разгромленного, сожженного и брошенного властями на произвол судьбы города.
– В Лос-Анджелесе было веселей, – просипел Хук. Ползущий рядышком Крузя не ответил. Он и сам знал, там с утра до ночи врубали с бронеходов один и тот же шлягер Дона Чака «Пропади все пропадом, моя крошка!» От этой идиотской песенки многие сходили с ума и лезли в огонь гравилетов сами. В Детройте и Сан-Франциско морили газами, и потому там стояла жутчайшая вонь – тела не сгорали в огне, а просто валялись по улицам, домам, крышам, подвалам и медленно гнили под веселым жгучим солнышком. Похоже, всем было плевать на санитарные нормы. Хук и Крузя работали порознь, каждый шел своей дорожкой. Но в проклятом Нью-Вашингтоне их пути пересеклись. Хук говорил:
– Вот, Крузенька, мы и встретились – как две крысы с одного корабля на бревнышке. Корабль пошел ко дну, а мы еще трясемся наверху, мать их промеж глаз!
Крузя кряхтел и помалкивал.
В руинах на них напали – какие-то чокнутые, загнанные и озлобленные бедолаги. Переговоров начать не удалось. Пришлось всех семерых отправить досрочно на тот свет. И Хуку, и Крузе помогала давнишняя, вбитая сержантами Школы навечно, до самой могилы, выучка космодесантников – без нее гнить бы и их косточкам посреди камней да трупов бывшей столицы Штатов, а скорее всего, еще в тех городишках, что они посетили ранее. Оба прошли сквозь огонь и воду, чтобы встретиться здесь, как и было намечено по плану. Не такой представлялась встреча, совсем не такой! Да и Дила Бронкса с его ребятишками, с карликом Цаем чего-то не было видно.
– Лопнуло все, Хук! Провалилось к едрене фене! – шипел Арман-Жофруа, размазывая скупую слезу по грязной щеке – слеза эта была не от излишних чувств, а от едкой и вонючей дряни, пропитавшей воздух. – Провалилось! И нам с тобою, двум дуракам старым, еще радоваться надо! Мы хоть и в дерьме по уши, но покуда живехоньки! Вон, видал, чего делается? Дил с коротышкой, небось, в кандалах уже, коли и вовсе не в земле сырой – их первых спровадят, не то что нас с тобой, мелкую сошку! И Гуга давно обратно в каторгу пихнули, на Гиргею! Все провалилось, все прахом пошло. Не рассчитали чего-то! Ивана к вышке, это точняк! Скорей всего, шлепнули! Или обратно в психушку сунули! Накрылись мы, Образина, медным тазом! Да еще этим ублюдкам на руку сыграли. Да сейчас за нас свечки ставят, нехристи поганые! Они, небось, уже по всему миру особое положение ввели, всю власть заграбастали – вона как народишко-то бьют – намертво!
Хук не отрывал маски от лица, сил у него оставалось мало, шел на старом заводе, по инерции. Но шел. Сейчас Хуку было плевать на теории и рассуждения ни о чем. Выбраться бы! Вылезть из дыры поганой!
– Зря мы сюда влезли, Крузя! – стонал он. – Зря! Надо выползать! Рвать когти из города! В леса прятаться!
– Какие тут, на хрен, леса?! Это тебе Россия, что ль?! Два карателя выскочили неожиданно. Навели лучеме-ты. Они не собирались предупреждать, кричать: «стой! руки вверх!» Они собирались жечь ползущих. Но они не знали, с кем имеют дело.
– Вот это очень кстати, – обрадовался Хук, облачаясь в пятнистый скаф, натягивая шлем на голову.
Этих двоих они прибили очень тихо и аккуратно, боясь повредить одежку и выкладку, голыми руками давили, нежно, почти любя. Баллоны в скафах были полны – а это шесть часов легкого и чистого дыхания, будто на пляже под пальмой, а не в горящем бедламе. Два лучеме-та, два парализатора, всякая прочая мелочь.
– Живем, Образина! – обрадовался и Крузя. Захлопнул шлемовый створ. – Как связь? – Нормально! – отозвался Хук. И тут же испугался. По связи их могут и засечь, лучше помалкивать до поры до времени.
– Не боись! – расхохотался Крузя. – В такой кутерьме не до нас! Пошли наверх, надо оглядеться!
Хук не мог надышаться. Он чувствовал нутром, как вливаются силы, будто всю кровь ему сменили – на молодую, здоровую, горячую. Он открыл грудной клапан скафа, нажал на синюю кнопочку – и прямо из трубочки у рта в губы ткнулся шарик стимулятора, потом второй, третий. Хук закатил глаза от блаженства. Ну, теперь можно и наверх!