– Пожрать бы сейчас, понимаешь, – сказал Бага Скорпион неуверенно. И тут же на его голой башке начала вырастать четвертая шишка – Гурыня треснул Багу железякой, с которой не расставался.
– Уж и помечтать нельзя, – заныл Скорпион.
Гурыня вспомнил про крысиную ножку, лежавшую в кармане комбинезона. Вытащил ее. И по-братски дал полизать, пососать каждому, начиная с восторженного и хилого Плешака Громбылы. Бага умудрился «слизнуть» все мясо с кости. Но Гурыня не стал его ругать. Взял косточку и в две секунды схрумкал ее, перетерев своими кривыми, но крепкими зубами. Настроение немного поднялось.
– Ну что, рванули?!
И они рванули. Да так рванули, что труба еще долго выла и гудела и вперед и назад на несколько километров. Гурыня выжимал из машины все, на что она была способна.
– Раз они оттуда приехали, – глубокомысленно заявил Пак, – значит, там чего-то есть. А раз так, то нам надо…
– Чего его нам надо, едрена труба? – заинтересовался Хреноредьев. – Ты чего, Хитрец, мозги нам закручиваешь?!
– …значит, надо туда и переть! – закончил Пак.
– Ну и поперли! – занервничал Буба. – Чего встали, придурки?! Поперли, кому говорю!
– Ладно, едрена громыхала, – согласился Хреноредьев, – я – как коллектив, стало быть. Поперли, едрена!
Они пошли, все убыстряя и убыстряя шаг. До тех пор, пока трехногий инвалид не взмолился:
– Потишей бы, дорогие сотоварищи! Мочи нету!
– Чудовище тебе сотоварищ, – отозвался Буба, – и детеныши Эды Огрызины, упокой ее душу черт с дьяволом!
Пак ответил дипломатичнее.
– Надо поднажать, Хреноредьев, ты уж поднапрягись.
И куда было деваться Хреноредьеву – он поднапрягся. Да так, что обкостылял «сотоварищей», вырвался вперед, вновь почувствовав себя незаменимой частью общества, пускай и небольшого, но все же общества.
По дороге Хреноредьев изловчился поймать трех крысосусликов, неведомо как забравшихся в трубу, а может, и живших тут постоянно. И сожрал всех трех вместе с потрохами и костями. С сотоварищами не поделился. Буба бешеным глазом сверкал на Хреноредьева, но молчал. У Пака аппетит вообще куда-то вдруг пропал. Он шел словно сомнамбула, вперив глазища в темноту, покачиваясь, размахивая клешнями. Впрочем, к темноте они уже немного приноровились, глаза попривыкли и пусть не очень хорошо, но различали многое. Друг друга они больше не теряли.
И-ех, едрена громыхала!
Хорошо на свете жить!
Нам чегой-то недостало!
И мы отправились кружить!
Насытившийся Хреноредьев бодро распевал песенку, которую сам же и сочинял по ходу дела. Песня звучала боевым маршем, звала в дали неведомые, толкала на подвиги. Буба Чокнутый с Паком поневоле начали подвывать. Так веселее шагалось.
Мы отважны труболазы!
И-ех, едрена кочерга!
Мы разведаем все лазы
И доберемся до врага-а-а!!!
Буба Чокнутый тоже сочинил куплетик. И выдал его громовым голосищем, безбожно перевирая мотив:
Сокрушим мы все преграды!
Все запоры разнесем!
И-ех, Хреноредьеву на радость
Бочку хрена украдем!!!
Трехногий инвалид не выдержал подобного оскорбления и набросился на Бубу с кулаками. Они оба упали и покатились одним сплетенным комком, тузя друг друга, лягая, щипая, кусая и матерясь самым скверным образом.
Пак нагнал этот клубок. И, не разбирая, кто есть кто в нем, раз пять ткнул железякой. Дерущиеся поуспокоились, приподнялись.
Чтобы сохранить маршевый задор, пришлось затянуть Паку Хитрецу:
Мы пройдем победным строем,
И-ех, всю едреную трубу
С Хреноредьевым-героем
И с надеждой на Бубу!!!
– Вот его по-нашему, едрит тя! – обрадовался инвалид. Вот это истинная правда, тут мы согласные.
Буба Чокнутый долго молчал, косил налитым глазом. Потом спросил:
– А «буба» – это чего у тебя такое, я не понял?! Пак решил, что лучше не растолковывать – ну получилось у него так, для рифмы, для звучания – «Буба». А скажешь этому придурку, опять потасовка начнется.
– Это одна такая вещь, – сказал он, – знаю только, что хорошая, а какая именно не знаю!
Буба повеселел, перестал психовать.
– Это точно, – сказал он, – откуда тебе знать, вы же все тут обалдуи и неучи, недоумки вы тут!
Спорить с ним не стали. Затянули на три голоса свой новый марш. Так веселее шлось.
Поток становился с каждой минутой все сильнее. И Чудовище начинало не на шутку волноваться. Еще немного, и их смоет вниз – а это означало верную гибель.