– Премного благодарен! – почти заорал на всю машину Бага Скорпион. Так, что Дюк с Громбылой с перепугу проснулись.
Машину трясло, бросало из стороны в сторону. Но Гурыня ходу не сбавлял.
Орали, входя все в больший раж, притопывая ногами в такт, размахивая руками. И громче всех орал Хреноредьев.
И-ех, едрена громыхала!
У-ох, хорошо в трубе шагать!
Пак с Бубой Чокнутым подхватывали лужеными глотками, с залихватским прикриком, с лихим посвистом:
Ну-кось, грянем, запевала,
Тра-та-та-та-та-та мать!!!
Инвалид выводил чисто, высоко, по-соловьиному. А подхватывал со всеми вместе – басисто и разухабисто. Получалось, откровенно говоря, здорово. Знали бы раньше в поселке про такие таланты, быть бы там своему хору. Может, и совсем иначе бы пошли тогда дела.
Мы туристов не боимся!
И-ех, едрит-переедрит!
Ежли разом разозлимся,
Ни один не устоит!!!
Буба Чокнутый старался перекричать всех. А то, понимаешь, забыли, что он самый главный! что он избранник народный! Хотя все – и присутствующие и отсутствующие – хорошо помнили, что избрал-то Буба себя сам. Но он избрал, он и внушил себе идею народного избранничества, он и уверовался в ней глубоко-глубоко, так, что не разуверишь. А стало быть, во всем надо было первым выходить.
Мы пройдем огни и воды!
Сердце бьется как мотор!
И все вместе снова ударяли:
Мы идем, едрит, к народу!
Хто не с нами – тать и вор!
Пак понимал, что Чокнутого снова заносит. Но так хорошо шагалось, что он не мешал творческой инициативе певцов пускай выкричатся вволю, пускай выложат все заветные думы, страдания! Тогда, может, и впрямь – пробьются они, выйдут и к народу, и на простор, и вообще забрезжит наконец хоть что-то светлое впереди. Сколько же можно в потемках шагать, не зная, куда и зачем?!
Но сам Пак выводил свое, – нутряное:
И-ех, едрены супостаты,
Трепещите – крышка вам!
Жди, папанька, в час расплаты
Я им шороху задам!!!
И все вместе снова ударяли:
Ух, едрена громыхала!
Хорошо в трубе шагать!
Песню грянем, запевала!
Тра-та-та, едрена мать!!!
Таким образом они отмерили ровно двенадцать километров. И после этого прошли еще немного. До того самого места, где в трубе зияла огромная дырища, ведущая не в соседнюю трубу, а в сужающуюся земляную нору. В темнотище не было видно толком, что это за нора, куда ведет. Может, здесь вообще было гиблое место.
– Надо вернуться, едрена вошь, и выбраться по лесенке, предложил Хреноредьев.
– Ты уже выбирался, – напомнил ему Пак.
– Да-а? – удивился инвалид. – Вот, едреный склероз! А куды ж тогда?!
– Куды, куды! – взбеленился Буба. – Туды, Салбесина! – и указал в сторону норы. – Куды ж еще, недоумок хренов!
Пак сразу же втиснулся между спорщиками, И вовремя – инвалид тут же остыл.
– Вот ты и лезь первым! – сказал он Бубе торжествующе.
– А я везде первый! – заявил Чокнутый высокомерно.
И полез в нору.
Пак с Хреноредьевым обождали минуты три. Вроде бы все было тихо и спокойно. Тогда они тоже приблизились к входу в нору. Хреноредьев тихо позвал:
– Буба, едреный избранник, ты где есть-то?!
– Проходите, проходите, сотоварищи! – отозвался Буба казенно. – Не задерживайтесь!
Пак пошел в нору. Хреноредьев за ним.
После железного пола было приятно пройтись по сыроватой и мягкой земле, перемешанной с глиной – ноги отдыхали, да и в позвоночник каждый шаг не отдавал.
Избранника догнали, когда он застыл над черным, матово поблескивающим зеркалом.
Буба присел на корточки, сунул палец в зеркало.
– Вода! – сказал он многозначительно.
– Точно, – согласился Пак. – Это подземный ручей. А может, и целая река.
– В реку я не полезу! – заявил Хреноредьев. – У мене комплекция неадыкватная!
– Какая-какая?! – у Бубы шары на лоб полезли.
– Неа-дык-вадт-ная, – повторил инвалид с ученым видом.
– Не понял, – задумчиво протянул Буба.
– А тебе, дураку, и не понять, едрит тебя через ручей!
Пак пресек разногласия.
– Ну и не лезь, раз ты такой! – заявил он Хреноредьеву. Без тебя обойдемся.
Он зашел в воду по колено.
– Тепленькая!
Буба понимал все по-своему. Он отошел шагов на двадцать, разбежался, что было мочи, и прыгнул в воду вниз головой. Так и застрял, размахивая длиякими костлявыми ногами – дно ручья было вязким и илистым, оно всосало в себя и руки Чокнутого, и его башку.