– Как это – ни хрена?
– А вот так, ни хрена, и все!
Инвалид пригорюнился, заплакал, снова уселся на собственную же деревяшку. Он не мог переносить этих бесчисленных оскорблений, этих обыгрываний на все лады его вполне симпатичной и милой фамилии. Но что было делать! Тут даже самый "компанейский мужик" сомлеет.
– Врешь! – лицо Пака скривилось.
– Ей богу, не вру!
– Врет он! – заорал Хреноредьев снизу. – Врет, едрена!
Глаза у Бубы стали совсем безумными.
– Ты, придурок старый, пораскинь остатками своих куриных мозгов, на хрена мне врать?!
Инвалид начал рвать на себе майку под комбинезоном. Его волнение грозило перерасти в истерику. И Пак еще раз дал ему трубкой по башке.
– Чего ты его все время по чану лупишь?! – заорал Буба. Он и так ни хрена не соображает, а после этого и вовсе охренеет!
Хреноредьев встал. И прищурившись, исподлобья, уставился на Чокнутого.
– По-моему, – сказал он тяжело и весомо, словно превозмогая в себе что-то, – по-моему, Буба предатель и вражеский лазутчик.
Пак оглядел Хреноредьева так, как будто впервые его увидал.
– Не зыркай, Хитрец! Я давненько наблюдал, едрена кочерга, за этим недобитком. Точно тебе говорю, враг! Подосланный он!
Чокнутый провел ладонью по лицу и перемазал его сверху донизу собственной кровью, теперь он стал похож на свирепого, но оплешивевшего и окончательно спятившего индейца, который прямо в сию минуту встал на тропу войны.
Но Хреноредьева трудно было взять голыми руками.
– Ну-у, – протянул он, – что я тебе говорил, едрена?! Или ты, Хитрец, чутье потерял? Ты погляди, кто перед тобою стоит?! Это ж контра, едрит его благородие!
– Ты, Хреноредьев, гусеницами обожрался, вот и спятил! заявил Буба.
Но Пак начинал чувствовать к Чокнутому непонятную, не осознанную еще ненависть. Он поддался инвалидову настроению.
– Руки! – резко выпалил он.
– Чего-о?
– Руки в гору!
– Придурок…
Пак пальнул над самой головой Бубы.
– Руки, падла!
Чокнутый неторопливо задрал над головой свои костлявые грабли. Челюсть у него отвисла.
– Обыщи, – приказал Пак Хреноредьеву.
– Это мы в момент! – ответил инвалид и засуетился вокруг Бубы, обшаривая его.
– Точно, придурки!
– Молчать, вражья морда!
Пак не спускал глаз с лазутчика. Он готов был прикончить его при малейшем движении. Да, бдительность и еще раз бдительность! И как он забыл об этом! Прав Хреноредьев, проморгали врага и шпиона, но не беда – вперед наука!
– Нету ничего! – доложил инвалид, закончив кропотливое дело. – Видать, припрятал, гад!
– Ну чего я припрятал? – возмутился Буба.
– Чего надо, то и припрятал! – пояснил Хреноредьев тоном, не терпящим возражений, – У-у, контра недорезанная!
Глаза у Бубы бегали как у воришки, пойманного на месте преступления. Но он ничегошеньки толком не понимал.
– К дереву! – скомандовал Пак.
Хреноредьев толкнул Бубу кулаком в грудь. Пришлось тому подчиниться. Он встал спиной к дереву, прислонился к шершавой коре.
– Так, значит, там нету ничего? – повторил вопрос Пак.
Буба покосился на Хреноредьева и дипломатично ответил:
– Абсолютно ничего.
Хреноредьев меленько засмеялся – противно, разливчато.
– Что и требовалось доказать, едрена-матрена! Враг! Скрывает что-то!
– Потом будешь разговоры разговаривать, – разозлился Пак. – А сейчас снимай с него ремень и руки вяжи!
Хреноредьев исполнил требуемое моментально. Теперь Буба стоял истуканом, со связанными за деревом кистями рук. Он так и не врубился в ситуацию, так и не осмыслил происходящего – и чего эти придурки, недоумки, дерьмом набитые, обалдуи, собираются вытворять?! Может, они его разыгрывают? А может, чокнулись здесь, пока он по округе шастал?! Все для Бубы было странным.
– Придется пытать! – зловеще проговорил Хреноредьев, скрипя деревяшками-протезами. – Тогда, едрена, как миленький сознается!
Для начала он ткнул Бубу кулаком в живот.
– 0-ойей!!! – выкрикнул тот. И дал Хреноредьеву такого пинка своим длинным мосластым костылем, что бдительный инвалид отлетел на середину поляны.
Пак чуть не нажал на спуск. Клешни у него дрогнули, совсем малого усилия не хватило для того, чтоб железяка выплюнула из себя малюсенький кусочек свинца и чтоб тот продырявил Чокнутого насквозь.
– Отвяжи-и! – потребовал Буба.
– Вот сознаешься, тогда и отвяжем, – мрачно сказал Пак.
– В че-е-ем?!