– Ей, Хитрец, миленький, – Хреноредьев подполз ближе, приложил ухо к груди. Сердце не прослушивалось. – Ты живой, что ли? Ну, вставай. Хитрец, я ведь только пошутил, едрена!
– Пошутил?! – прямо в ухо инвалиду прошипел Пак. И пребольно ухватил его за обвислый синий нос. – Это шутка у тебя – костылем по башке со всего маху?! Я вот щас тоже пошучу!
Он с такой силой крутанул нос Хреноредьеву, что тот и сам перевернулся на спину, завизжал, даже слезы полилисьиз мутных глаз.
– Ладно, говори, чего видел, – смилостивился Пак и отпустил нос.
Хреноредьев тут же вскочил, закрыл лицо руками, захныкал – нос горел, будто его в расплавленное олово сунули, дело понятное – клешни у Хитреца, дай Бог! Но лучшене нарываться повторно.
– Ка-арти-инки-и там, – прогундосил он, размазывая грязь по лицу, – живые! Прыгают, ходят, говорят чего-то, о-о-о…
– Какие еще картинки? Где?
– В сундуке!
– Где?!
– В сундуке! – повторил Хреноредьев и отступилна всякий случай.
Пак встал, потянулся, хрустнул суставами, стряхнул с колен какую-то прилипшую дрянь и смерил инвалида презрительным взглядом с головы до ног.
– Сам ты сундук… с дерьмом. И с хреном! Инвалид зарыдал горше прежнего, в драку лезть не посмел, только подумал, что лучше б Хитрец вовсе сдох в своем черном мешке! ведь никто в поселке не издевался так над его прозвищем, никто и никогда! а еще втрое моложе!
– Ни хрена ты старших не уважаешь! – пробубнилон отечески.
Пак расхохотался.
– Сам ты, Хреноредьев, свою фамилию задеваешь. Вот и тресни себя по лбу костылем. Тресни, тресни! – Он подошел вплотную похлопал растерявшегося инвалида по плечу. – Ладно, пойдем твой сундук смотреть.
Умный Пак почти сразу догадался, что инвалид говорил про телевизор. Он и сам раньше ни черта не знал, спасибо подружке–Попрыгушке, много чего показала, многому научила. Зазноба любимая, где же ты?!
На этом восхождении Хреноредьев Дважды падал с каркаса, набил себе две шишки на лбу и стал похож на рогоносца. Но Пак ему помог выкарабкаться наверх.
Мужичонку с сундуком нашли не сразу. Да тотна них опять же не поглядел. Только спросил по-своему:
– Выпить есть?
Инвалид ничегоне понял, он языками, кромеподкуполь-ного, не владел. А Пак ответил:
– Самим бы кто дал!
И уселся без спросу перед сундуком-телевизором. На экране несколько голых мясистых баб елозили друг по дружке, облизывались плотоядно и томно щурили крашенные глазища. Хреноредьев сразу обильно вспотел и принялся тяжело дышать. Пак смотрел хмуро, бабы его не возбуждали, голова была забита всякой всячиной, да и где им сравниться с Ледой!
– Во! – хвастливо прохрипел плюгавый мужичонка из-за огромного воротника. – Сам нашел тута, сам отладил, антенну приспособил… – он показал грязной рукой на какую-то длиннющую проволоку, взбегающую вверх по мусорной куче. – Ну, ладно. Теперь выключать можно, интересное кончилось, теперь дрянь всякая пойдет, новости, политика.
– Чегой-то он тарабарит все время, – переспросил у Пака инвалид, – никак не разберу, едрена!
– Не разберу, – передразнил Пак. – Языки знать надо, а ты не знаешь ни хрена… потому что редьки мало ешь!
Хреноредьев раздулся, побагровел, закатил глаза и приготовился было заорать. Но вдруг увидел, как на его ноги смотрит мужичонка. И проглотил язык.
А плюгавый тем временем перевел взгляд на лицо Умного Пака и совсем обалдел. Таких он еще не видывал – с хоботами и четьфьмя глазами. Он даже протер воспаленные веки свои. Но урод с хоботом не исчез.
– Чего перепугался? – вежливо спросил Пак и почесал шрам над переносицей опухшей клешней.
– Да не-е, я ничего, – тут же развеял его сомнения плюгавый, – все путем. Вы тут глядите пока, а я за пузырем сгоняю. Выпьем по чутку?! – И сделал выразительный жест, щелкнув себя пальцем по горлу.
– Это мы завсегда, едрена! – кивнул сообразительный Хреноредьев.
Плюгавого как ветром сдуло.
– Не нравится мнеон, – процедил Пак. И сплюнул себе под ноги.
Он пересел на пустую кастрюлю с рваной дырой на боку. Уставился в экран телевизора. Пак почему-то думал, что непременно покажут Леду, что он убедится – с ней все в порядке, а может, и адресок подскажут, где она обитает ныне, ведь должна же она где-то жить, коли в тюрьму не посадили. Эх, Леда, Леда! Только и было во всей горемычной жизни Умного Пака одно светленькое маленькое, быстро потухшее пятнышко, одна-единственная беленькая полосочка – это она, любушка ненаглядная.