Тут раздался другой голос, попытавшийся заглушить первый:
— Звезды водили хоровод, зеленая и голубая; они двигались так быстро, что казались огненными лентами, и там, где они кружились, в небе стояло живое облако, питающееся энергией этих двух звезд. Интересно, всегда ли они вертелись так быстро, или это сверкающее облако заставляло их кружиться, и…
И еще один голос:
— Темнота — и в темноте бурлило что-то живое, что-то, не выносившее света. Оно уловило слабый свет, излучаемый мною, и сожрало его, вытянуло мою энергию, и я упал, обессилев, в темноту, и оно поглотило меня…
— Багровая жидкость поймала меня, — перебил первый голос, — и сделала частью себя, и рассказала мне о том, что было давным-давно, до рождения Вселенной…
— Боже мой! — вскричала Мэг, — Они окружили нас со всех сторон.
Казалось, воздух и впрямь кишел ими. Целая стая бормотавших толстеньких цилиндров нависла над людьми, перебивая друг друга.
— …Я не мог говорить с ними, потому что с ними нельзя говорить; они все выражали, чувствовали и обо всем думали иначе, и сами они были другие. У них было только туловище, огромное ужасное туловище. Мой разум не в силах передать этот кошмар, но одно я знал: в этом туловище много разумов, и все они говорили друг с другом и со мной и жалели меня, потому что у меня только один разум. Это были машины, но не такие, как мы. Они были живым металлом и чувствующей пластмассой, они имели душу…
— …Я был букашкой рядом с ними, они не замечали меня, не догадывались о моем присутствии, и я спрятался и слушал их. Они были богами, а я — пылью у них под ногами, хоть я и не знаю, были ли у них ноги. И я любил их и боялся одновременно…
— …Это был спрут, раскинувший щупальца по всей галактике и глотавший все живое. «Смотри на нас, — сказал он мне, — мы — жизнь…»
— …Это был народ — я не знаю, почему называю их народом, — для которого время ничего не значило; они победили время — или, может быть, только постигли его суть — и уже не боялись его господства. Но потом они обнаружили, что все-таки им необходимо время, и попытались вернуть его, но не смогли, ибо сами же убили его…
— «…Я истребитель, — сказал он мне, — Я уничтожаю жизнь, которая не имеет права на существование. Я начисто уничтожаю миры, которые становятся несправедливыми. Что ты скажешь, если я уничтожу тебя?..»
— …Это была раса весельчаков. Они все время шутили, хотя ничего смешного не было…
Бу-бу-бу — создания все болтали, бормотали и толклись в воздухе. Если бы они не перебивали друг друга, их можно было бы понять. Но они галдели все разом. Стоял такой шум, что с трудом можно было различить отдельные фразы. Кашинг почувствовал толчки в грудь и спину, удары по голове, словно нарастающий шум мог ощущаться физически. Эзра проснулся и сел, протирая глаза кулаками. Его губы двигались, но из-за шума невозможно было расслышать, что он говорит. Кашинг посмотрел на Илейн. Та по-прежнему сидела, уставившись в темноту и будто ничего не замечая. В тот день, когда он впервые встретился с нею и Эзрой, старик сказал: «Она не от мира сего». И Кашинг подумал, что она действительно находится одновременно в двух мирах, один из которых — пустяк по сравнению с другим.
Ролло стоял у костра, с ним явно творилось что-то неладное. Кашинг не сразу понял, в чем дело: Ролло был один, Трепещущая Змейка исчезла. Кашинг попытался вспомнить, когда видел ее в последний раз, но не смог.
Мы здесь, сказал себе Кашинг, и все-таки мы здесь, что бы ни происходило. Стражники нас задерживали, Камни подгоняли, но Деревья пропустили. Но прежде залезли в душу, в самые отдаленные ее уголки, оценили все наши дела и поступки. Хотя, кажется, не всех нас проверяли. Может быть, только меня. Мэг — нет. Ведь именно она подставила плечо, когда у меня подломились ноги. И не Эзру, поскольку он заявил, что беседовал с Деревьями. А Илейн? Кто знает… Она такая загадочная, замкнутая, непонятная… Энди? Кто такой этот Энди, умеющий находить воду, убивать гремучих змей и гоняться за медведями? Подумав об Энди, Кашинг улыбнулся.
А может, выбор пал на него как на главного, несущего ответственность за остальных? И что нащупали эти грязные пальцы, когда копались в его душе? Может быть, нечто такое, что в конце концов заставило Деревья пропустить их? Он задумался, что бы это могло быть, но так и не решил.