Лицо доктора Кингсли, изборожденное от напряжения морщинами, застыло, словно маска. Он по-прежнему стоял возле кресла, в котором сидела Кэролайн, — большой, похожий на медведя, беспомощно уронив руки и нервно сжимая и разжимая огромные красные ладони.
Послания были мгновенными. Это могло означать только одно из двух: либо мысль мгновенна сама по себе, либо сообщения передаются в таких пространственно-временных рамках, где расстояния сокращаются, — а следовательно, благодаря каким-то манипуляциям с континуумом край Вселенной может оказаться всего в нескольких милях отсюда… или даже футах. То есть можно прогуляться туда и обратно пешочком.
Кэролайн сняла шлем и повернулась лицом к окружающим. Они вопросительно смотрели на нее, не задавая вопросов.
— Теперь я поняла немного больше, — сказала она, — Это наши друзья.
— Наши друзья? — эхом откликнулся Гэри.
— Друзья всего живого во Вселенной, — пояснила Кэролайн. — Они стараются ее защитить. Скликают добровольцев, способных помочь им спасти Вселенную от угрозы извне… От какой-то внешней силы.
Девушка улыбнулась, глядя на недоуменные лица перед собой.
— Они просят нас прибыть на край Вселенной, — добавила она дрожащим от волнения голосом.
Херб так стремительно вскочил со стула, что тот со стуком свалился на пол.
— Они просят нас!.. — воскликнул он и осекся.
В лаборатории сгустилась тишина.
Гэри слышал, как судорожно, со свистом вырывается из ноздрей доктора Кингсли воздух; доктор силился взять себя в руки, чтобы задать простой вопрос… Вопрос, который вертелся на языке у каждого из них.
— Но как они себе это представляют? — наконец выговорил Кингсли.
— Мой корабль летает быстро, — сказал Томми Эванс. — Быстрее всех, что были до сих пор. Но не настолько быстро!
— Пространственно-временное искривление, — произнес доктор Кингсли, и голос его был на удивление спокоен. — Они наверняка используют пространственно-временное искривление, когда передают нам сигналы. Возможно…
— Именно так, — улыбнулась Кэролайн. — Напрямки. Никаких далеких путешествий. Кратчайшим путем, минуя обычное время и пространство. Через пространственно-временную дыру.
Громадные ладони Кингсли снова начали сжиматься и разжиматься. Каждый раз, когда кулак сжимался, на красной, туго натянутой коже выделялись белые костяшки.
— Да, но как нам это сделать? — спросил Херб. — Никому из нас такое не под силу. Мы летаем на своих игрушечных корабликах с геосекторами и считаем, будто достигли вершин прогресса. Геосекторы просто искривляют пространство, но разве мы знаем — как? Разве мы понимаем, что происходит при этом? Мы просто забавляемся, как ребенок в грязной луже, гоняющий грязь то туда, то обратно. А тут необходимо будет контролировать процесс, искривлять пространство совершенно определенным образом да еще поддерживать его в этом состоянии.
— Может, Инженеры… — начал Эванс.
— Верно, — кивнула Кэролайн. — Инженеры нам расскажут. Они знают, как это делается. Нам нужно будет лишь следовать их указаниям.
— Но сумеем ли мы понять? — усомнился Кингсли. — Их математика наверняка за пределами нашего понимания.
— Я смогу их понять, — прервала его Кэролайн с горечью в голосе, — Может, не сразу, но, думаю, у меня получится. Тысячелетняя практика, как-никак.
— Вы уверены? — недоверчиво спросил Кингсли.
— Лежа в своей темнице, я открыла новые теории пространства и вывела новые математические формулы, — сказала Кэролайн. — Конечно, это только теории, но в них выверена каждая деталь. Я разрабатывала их постепенно, шаг за шагом, — Она засмеялась, и в ее смехе горечь ощущалась еще сильнее, чем в словах, — Я занималась этим десять столетий, — напомнила она. — У меня было достаточно времени, чтобы проверить все досконально. Нужно же было чем-то заняться, чтобы не спятить, верно?
Гэри пристально смотрел на нее, поражаясь абсолютной уверенности в себе, которой дышало это юное лицо, поражаясь убежденности, звучавшей в каждом ее слове. А потом он смутно почувствовал кое-что еще. Ее превосходство. За последние несколько минут она взяла в свои крохотные ладошки лидерство над группой мужчин, собравшихся на Плутоне. Если взять их мозги и сложить все вместе, им и тогда не сравниться с ее мозгом. Ей доступны такие глубины, о каких они даже не подозревают. Что ж, она правильно сказала: тысячелетняя практика, как-никак.
Сколько лет мыслит обыкновенный человек? Лет пятьдесят, не дольше, если считать те годы, когда его мысль уже отточена образованием, искусна и еще остра. Треть этих лет уходит на сон, одна шестая — на еду и отдых… Стало быть, остается примерно двадцать пять лет, в течение которых человек размышляет и постигает природу вещей. А потом он умирает, и мысли его исчезают. Вернее, зачатки мыслей, которые могли бы спустя пару лет оформиться в законченную стройную теорию. Но они исчезают, чтобы возникнуть потом у кого-то другого, и ему приходится начинать все сызнова… А сколько мыслей так и пропало бесследно?