— Порой я совсем не слышу его дыхания, — прошептала женщина, — и тогда мне становится так страшно.
Бедная Эстер Брайтстар, в девичестве Уайт, будучи сильной духом женщиной, крайне редко давала волю слезам. Но даже ей было не под силу выдержать такие страдания. Уильям стоял позади, бережно поддерживая жену за плечи, но не находя подходящих слов утешения. Да и существуют ли на свете такие слова, что утешили бы мать, чей ребёнок с каждой минутой становится всё ближе к смерти?
Сжав тонкими бледными пальцами руку супруга, лежащую на её плече, Эстер тихо, но отчётливо произнесла:
— Уильям... Что, если он и вправду умрёт?
Тот вздрогнул от неожиданности и посмотрел на неё с ужасом и беспокойством: прежде она не позволяла себе произносить подобные мысли вслух. На сей же раз в её голосе было столько горького осознания и отчуждённости. Казалось, впервые за весь этот год она сдалась и смирилась с чудовищной мыслью о том, что любимый ребёнок вскоре покинет её.
Проведя минуту в смятении, Уильям повернул Эстер к себе и сжал её плечи, желая вывести из оцепенения:
— Эстер, послушай меня: наш сын не умрёт. Он будет жить! Он поправится, вырастет и будет безгранично счастлив! Но для этого мы должны быть сильными, упорными и смелыми. А я сам должен, — он осёкся, не решаясь сказать слова, что на протяжении всего дня не давали ему покоя. — Рэй не умрёт. Я этого не допущу.
И, нежно поцеловав её в лоб, быстрым шагом удалился из комнаты. Эстер же осталась оберегать чуткий сон своего малютки. Она ещё не знала, что новая беда уже открыла двери в их жизнь.
* * *
Крепко держа в руках ценный фолиант, Уильям готовился приступить к осуществлению своего плана. Он знал, что ради достижения благой цели пойдёт на всё. Хотя вовсе не был уверен, что так же настроен человек, чья помощь ему была необходима.
Оказавшись под сенью тенистого сада, Уильям прошёл к небольшой крытой беседке и задержался чуть поодаль: он желал заранее изучить, в каком расположении духа пребывал его будущий собеседник. Спокойный и безразличный, погружённый в себя, но всегда готовый парировать язвительным замечанием. Такой же, как и всегда.
Сделав глубокий вдох, Брайтстар-младший взошёл по ступеням внутрь беседки и остановился в ожидании. Но брат, сидевший на скамье, и не подумал обратить на него внимание.
— Здравствуй, Эдвард, — сказал Уильям, когда понял, что ему грозит простоять так до наступления темноты.
Тогда Эдвард Брайтстар нехотя поднял взгляд и луч заходящего солнца ярко подчеркнул разный цвет его глаз — серый и голубой. В этом заключалась и вся его натура — насмешливый, но сострадающий, непоколебимый, но ранимый глубоко в душе, безразличный, но вспыльчивый при попытке задеть его за живое. Таким он был с детства, но со временем научился показывать лишь ту сторону, которая делала его неуязвимым в глазах окружающих. Уильям знал его лучше остальных, и именно на тщательно скрываемую братом сторону, приходилась вся его надежда.
— Добрый вечер, господин Хранитель, — спокойно поприветствовал Эдвард, и снова переключил своё внимание на шершавые книжные листы.
Пропустив колкость мимо ушей, Уильям положил книгу на столик и сел напротив.
— Я слышал, ты собираешься покинуть Старрэйн-Мэнор.
— Позволь угадать источник этих слухов, — с усмешкой сказал Эдвард, перелистывая страницу. — Дядя Эдмунд вновь следит за каждым моим шагом?
Уильям непонимающе вскинул бровь:
— А он делал это прежде?
— Мистер «Всеведущий» постоянно ждёт от меня подвоха, некой злой каверзы. Клянусь, иногда мне даже жаль старика: ведь его ждёт такое горькое разочарование!
— Значит, покидаешь.
— Увы, — осознав, что у него не выйдет отделаться от навязчивой беседы, Эдвард отложил книгу в сторону и посмотрел в лицо брата. — Птице пора улетать из гнезда. К тому же, что-то подсказывает мне, гнездо от этого станет только крепче.
Птицы. Полёт. Эта проклятая легенда. Ведь Эдварду в ней отведена совсем иная, тёмная роль. Его слова о «гнезде» заставили Уильяма почувствовать необъяснимую тоску — никогда ещё будущее не виделось ему таким хрупким и безрадостным. Эдвард же, заметив в нём эту перемену, язвительно рассмеялся: