Его затея провалилась, но сейчас, когда его найдут, раненного волком, он может бросить на принцессу тень подозрения. Действовать нужно тонко, ведь в его окружении есть умные люди…
… Поначалу все шло хорошо, он удачно повел разговор, но тупоголовые ратники все испортили: недолго думая попытались схватить Ану. Кор предпочел бы, чтобы они так же стремительно расправились с ней в другом месте и без него. Но события принимали опасный оборот. Ана не неженка, еще раз, восхищаясь и сожалея, убедился Кор. В мгновение ока она раскидала этих дуралеев. Когда она подняла коня на дыбы и закричала: "Вы что, думаете, что я волк?!", Кору стало дурно. Защищая свою жизнь, она тут же могла выкрикнуть и другое, например: "Я знаю, кто волк… Это король!" И поведать о своих подозрениях. И раненый волк не убежал бы далеко от разъяренных вооруженных всадников… Поэтому Кор, боясь опоздать, тут же вмешался.
И вновь почва заколебалась у короля под ногами в тот злополучный день: оказывается, ратники и не собирались убивать принцессу, им известно, что оборотень боится огня…
Спасла Кора только его высокомерная наглость и отчаяние загнанного в западню зверя. Не дав никому опомниться, он ловко вышел из опасного положения: поставил на место ратников, избежал разоблачения и оставил Ану под подозрением. "Только король может позволить себе так нагло наорать на целую толпу вооруженных до зубов мужчин, и те все стерпят, — думал Кор, мчась во весь опор к замку. — У людей тоже есть инстинкты… К счастью…"
… Весь следующий день, не выходя из своих покоев, он обдумывал случившееся на охоте. Его поразило поведение Аны. Она могла мгновенно погубить его. Но промолчала, хотя жизнь ее подвергалась опасности, а честь — испытанию. Он не мог понять, почему она так поступила. Если она знает, кто волк, почему не сказала об этом? А если не знает? Тогда такое поведение принцессы становится понятным.
Размышления Кора прервал стук в дверь — в комнату впорхнула Ана. Застигнутый врасплох Кор смотрел, как она стремительно и немного кокетливо зажигает свечи, и не мог отвести от нее глаз. Волнующая, красивая, опасная — рядом с такой женщиной было бы нескучно жить и править…
Ана заговорила, и каждая ее фраза казалась настороженному Кору и многозначительной, и невинной — с какой стороны посмотреть.
— Наверное, уже сто лет не зажигал камин?
Заметила, что он стал бояться огня? Что теперь он всегда держится подальше от каминов, костров и даже свеч?
— Я иногда надеваю мужской костюм…
Это намек на то, что в случае чего она может постоять за себя? Интересно, у нее есть с собой кинжал? Стараниями отца Ана владела им мастерски…
— Что, не любишь собак?
— Как и ты.
Ему наплевать на собак. Но эти твари стали испытывать перед королем непреодолимый страх, как когда-то перед Долом, и он боялся, что рано или поздно это заметят все, и спросят себя — почему? Неужели Ана уже заметила? Кор все сильнее нервничал.
Когда гостья оглядела комнату, Кор сжался — такая опасность исходила от этой умной, проницательной красавицы. Зачем при такой красоте иметь еще и острый ум?! Достаточно было бы первого. Живи себе и не печалься…
Портьера, обычно прикрывающая маленькую потайную дверцу в стене, сейчас была предательски отдернута. Заметила Ана дверь или нет? Поморщилась… Кор давно уловил, что в его покоях появился неистребимый, едкий запах зверя, поэтому перед камином он бросил на холодный каменный пол несколько волчьих шкур. Сейчас Ана смотрит на них. Если она заглянет под стол, за которым они сидят, ему тут же придется убить ее, такую яркую, восхитительную… Жалко, но выбора нет.
Зачем же она пришла? Одно из двух: или она подозревает его, или ни о чем не догадывается. Огонь от множества свечей даже на расстоянии обжигал Кора, лишая столь необходимого ему сейчас спокойствия.
Ана уронила платок и наклонилась за ним, беззащитно подставив тонкую шею. Кор напрягся, и когда девушка, бледная и смущенная, пошла к двери, он решил, что не выпустит ее отсюда, и бросился за ней. Огромная баранья кость с ошметками свежего мяса валялась под столом. Ана могла нащупать ее ногой, а потом, наклонившись, увидеть. Королю полюбился вкус сырого мяса. Жареное отдавало пугающим дымом костров и разонравилось. Кор едва успел бросить кость под стол и утереться, когда Ана постучалась.
И вдруг она произнесла слова, которые он так желал услышать:
— Я согласна…
Они ослепили его. И все сомнения окончательно развеялись, едва эта гордая, неприступная красавица тихо и нежно произнесла:
— Дорогой…
Ее поведение на охоте, ее бездумные вопросы, неуверенный, смущенный вид — всё вдруг стало понятным и очень правдоподобным: она просто хочет стать королевой, его королевой! Ей не до поисков черного волка. Да она и сама ему сказала, что боится:
— А я боюсь, Кор, я очень боюсь… волка…
Конечно. Она должна его бояться. Волк сильнее, и не ей, слабой женщине, охотиться за ним! Дорогой…
Она убила тебя. Провела, как последнего дурака, с ленивым презрением подумал черный волк, следя глазами за вдруг оживившимся вороном. Волку стало грустно. Погибнуть от руки какой-то девчонки… Нужно было совсем потерять голову, чтобы перестать понимать, что происходит. Ну, что ж. Сам он не будет таким глупым, как его далекий предок. Он не намерен потерять власть, едва заполучив ее, хотя удержать завоеванное гораздо труднее, чем завоевать. Он не станет, как Кор, рыскать по лесам за одинокими лесорубами. Времена теперь не те, вместо стрел и луков у мужчин ружья, а это не одно и то же. Он будет осторожным, как маленькая, беззащитная мышь, осмотрительным, как самый трусливый заяц, коварным, как змея, спящая на солнце, хитрым, как десять лис, взятых вместе… Он добьется своего.
Старый ворон, глядя вниз, на черного волка, принялся вдруг ожесточенно и натужно каркать, с трудом выдавливая из ссохшегося горла громкие звуки. Волк, прищурив зеленые глаза, неторопливо спустился во двор и, задрав голову, покружил на месте. Когда его гнев достиг предела, он обернулся крупным молодым вороном, взлетел на башню и несколько раз ударил клювом наглого старика в голову. Тот беззвучно, теряя вылинявшие перья, камнем рухнул вниз. Воронья стая испуганно шарахнулась от чужака в разные стороны.
Оборотень взлетел повыше, покружил над погружающимся в сумерки замком и полетел над долиной, озирая сверху беспредельный простор неба и земли. Оттуда, из прозрачной холодной синевы, выглядели маленькими и хрупкими леса и реки, дома, люди. Казалось, протяни руку, и ты схватишь их. И сделаешь с ними все, что захочешь…
Да, подумал ворон, теперь он сделает с ними все, что захочет.
4.
Прошел почти год. Весна пожаловала в долину, всколыхнув в сердцах людей новые надежды. Сошли с гор снега, под теплыми весенними ветрами высохли дороги, яркое солнце пробудило к жизни буйную зелень лесов и полей, и склоны гор запылали алым огнем маков.
… Деревенский пекарь, как обычно, с раннего утра уже работал в пекарне. Когда Дуй вошел в нее, отец, напевая свою любимую, так надоевшую старшему сыну, песню, выскребал острым ножом длинный деревянный стол, на котором всегда замешивал и разделывал тесто. Он приветливо кивнул сыну, теперь редко бывающему дома, и не прерывая занятия, пояснил:
— Сегодня в деревне большой праздник, и я готовлю для всех угощение. Присядь, сынок, отдохни. Как у тебя идут дела?
Дуй не ответил. Он молча смотрел, как отец постукивает железными противнями, счищая прилипшие крошки, и протирает их чистой тряпкой, как обмакнув палец в опару, пробует ее, что-то довольно бормоча при этом. Казалось, пекарь совсем забыл про сына, сидящего в сторонке. Радость от занятия любимым делом переполняла его, и красивым сочным баритоном он увлеченно пел песню о белой птице, парящей над морем, о кораблях, уходящих в дальние странствия, о том, чего он сам никогда не видел и не увидит из маленького окна своей тесной пекарни. Сын вернул его с небес на землю:
— Отец, где деньги, которые я дал тебе в прошлый раз на постройку дома?
Пекарь наморщил лоб, припоминая.
— А-а… да-да, сынок… Понимаешь… — Он вытер испачканные мукой руки о фартук. — Сейчас всем так трудно из-за этого переезда… По-моему, что-то еще осталось от тех денег… Тебе лучше спросить об этом маму.
Дуй кивнул. Маму. Опять все раздали до копейки.
— Давай, отец, я помогу тебе замесить тесто.
Пекарь благодарно похлопал сына по плечу:
— Ты у меня отличный парень, сынок…
Не оборачиваясь, Дуй шагал по лесу, всё больше удаляясь от деревни. Сегодня голодранцы наедятся дармового хлеба в последний раз. Приятного всем аппетита. А родные… Нет никакого смысла в таком существовании, отец. Так будет лучше.
Состав ядовитого снадобья Кора, которое Дуй всыпал в тесто, отпечатался у него в памяти на всю жизнь: горсть морщинистых орешков черногорки перетолочь с белыми цветками лихорадочной травы, добавить две горсти блестящих кожистых листьев болотной одури и стакан сока болиголова, выжатого из его пятнистых стеблей; чтобы отбить неприятный мышиный запах, бросить горсть розовато-лиловых цветков мяты; все перемешать и поставить на две недели бродить; процедить и выпарить на солнце. Пара заклинаний, и полученного снадобья, размером с большой лесной орех, достаточно, чтобы отравить целую деревню…
Поздним вечером по спящей деревне прошли два старика с посохами в руках и с перекинутыми через плечо котомками. Постучавшись в один из домов, они коротко переговорили с хозяевами и вскоре подошли к неказистому на вид дому деревенского пекаря.
Дворовый пес добродушно полаял и с интересом обнюхал их сбитые в долгой дороге башмаки. Пока разбуженные стуком хозяева зажигали в доме свечу и радушно отворяли путникам дверь, старики стояли молча. Их обветренные морщинистые лица были суровы, а слезящиеся глаза невеселы. Дело, по которому они пришли в этот гостеприимный дом, тяжким грузом лежало у них на душе, но оно было слишком важным, и путники собирались его выполнить.
Старики отказались от скромного угощения, и пекарь с женой насторожились. Если гость не хочет разделить с хозяевами предложенный ему хлеб, значит, он пришел с плохими вестями или намерениями. Будто услышав эти мысли, нежданные ночные гости отщипнули по кусочку от пирога и съели, запив водой.
После все долго сидели молча в полутемной комнате, где горели всего две свечи. Это странное молчание прервал высокий старик с длинной бородой. Глядя в темное окно, он рассказал старинное предание о черном волке-оборотне, который века назад охотился в здешних местах за людьми. Зверь был безжалостен и неуловим…
Пекарь выслушал старика и обратился к нему, уважительно называя незнакомого человека отцом:
— Отец, мне известно это предание. Его я слышал от своей матери. Но неужели ты пришел с другого конца долины, чтобы рассказать мне эту сказку?
— Это не сказка, — возразил старик. — Волк появился опять. Он спустился с гор прошлым летом, и он такой же, как в предании, — жестокий, коварный убийца, враг человеческого племени, оборотень, рожденный людьми и проклинаемый людьми…
Пекарь и его жена в тревоге переглянулись, пытаясь понять, почему незнакомый старик рассказывает это именно им и сейчас, поздней ночной порой.
Опустив глаза, старик выговорил:
— По преданию, оборотень может вновь появиться только в королевской семье…
— А почему, отец, это все ты рассказываешь мне… и таким странным тоном? — запинаясь, проговорил пекарь. Какое-то неясное тоскливое предчувствие томило его.
— Потому что ты потомок королей, Ладислав. Ты должен сам понять, к чему я веду этот разговор. Где твой старший сын?
— Какой же я король? — криво усмехнувшись, сказал пекарь. — Я бедный.
— Ты происходишь из древнего королевского рода, и ты единственный, кто остался. Ты и твои дети.
— Моя мать прожила почти девяносто лет и к концу жизни стала не вполне здоровой, принялась рассказывать всякие небылицы. Но это все пустое…
— Я это знаю не от твоей матери. У тебя голубая кровь.
Пекарь в сердцах схватил со стола нож и полоснул лезвием по среднему пальцу на левой руке. На чистый глиняный пол закапала ярко-алая кровь.
— Ну?! Голубая? — торжествуя, обратился пекарь к старикам, пристально глядящим на кровь.
Те печально кивнули.
— Голубая, — сказал старший.
Не веря своим глазам, пекарь вновь посмотрел на красные пятна на полу.
— Жена, — обратился он к женщине, сидящей за столом, — посмотри… Какого цвета эта кровь?
— Цвета неба, — не глядя, сдавленным голосом ответила та и тихо заплакала.
Пекарь растерянно опустился на стул и сгорбился.
— Где твой сын, Ладислав? — помолчав, спросил второй старик, что был пониже ростом.
— Он работает в артели лесорубов… уже почти год… Недавно он принес нам денег.
— Сколько?
— Десять золотых монет.
Старики зашевелились, с осуждением покачивая головами.
— Я не обманываю! — горячо повторил пекарь. — Десять золотых монет! Мы, правда, почти все уже раздали… Людям сейчас живется несладко…
— Мы верим тебе, Ладислав, не в этом дело… Ты не спросил, откуда у него столько денег?
— Это деньги почти за целый год работы.
— Ты совсем не знаешь жизни… Столько лесорубу и за пять лет не заработать.
Пораженный пекарь надолго замолчал. Его маленькая, похожая на девочку жена, сидевшая все это время неподвижно, измученным голосом произнесла:
— Чего вы хотите от нас? Мы любим нашего мальчика… — Она подняла на стариков глаза и вдруг выкрикнула, сердито застучав маленьким кулачком по столу: — Я не верю вам! Не верю, что он оборотень!
— А когда убедишься в этом… ты… убьешь его?.. — спросил высокий старик.
Женщина вскочила на ноги, настежь распахнула входную дверь и закричала, захлебываясь слезами:
— Уходите прочь! Прочь отсюда!
Пекарь, тяжело поднявшись, обнял плачущую жену, усадил ее на стул и закрыл дверь. Второй старец достал из котомки сложенный кусок грубого льняного полотна и развернул его. Бурые пятна покрывали белую ткань. Старик поднес полотно поближе к женщине и сурово произнес:
— Посмотри хорошенько, Софья. Это другая мать заворачивала в эту ткань своего ребенка, которого загрыз волк…
С застывшим взглядом, жена пекаря раскачивалась на стуле, из глаз ее катились крупные слезы.
— Если мы убедимся, что волк — это наш сын, — глухо сказал пекарь, — я сам убью его.
Не соглашаясь, старики покачали головами.
— По преданию, волка-оборотня может убить только женщина, — сказал первый старик, и оба гостя посмотрели на жену пекаря.
— Нет, — сказала та, глядя куда-то сквозь стену.
— Волк не различает, кто перед ним, и может так случиться, что он убьет кого-нибудь из твоих остальных шестерых детей! Ты должна сделать то, о чем мы просим.
— Нет, — ответила женщина.
Пекарь сидел, опустив голову. Старики молчали, опершись на посохи. Вдруг в проеме двери, ведущей в другую комнату, появилась высокая светловолосая девочка лет четырнадцати. В руках она держала ружье.
— Я все слышала, — сказала она. — Я убью волка. Не плачь, мама. Он всегда нас всех ненавидел, я знаю, и братья это знают. Я умею обращаться с ружьем, — повернулась девочка к старикам, которые с сомнением смотрели на нее. — Недавно я подстрелила рысь.
— Доченька, ведь он твой брат! — закричала жена пекаря.
— Он волк! — сердито выкрикнула девочка. — Он убивает людей, а ты сидишь тут и жалеешь его! Ненавижу его! Когда в следующий раз он придет домой…
— Он больше не придет, — раздался с печи тоненький детский голосок, и из-за занавески высунулась взлохмаченная голова пятилетнего малыша. — Когда сегодня он уходил к себе, в лес, я бегал во дворе и налетел на него. Он меня пнул и говорит: "Хорошо, что я вас больше никогда не увижу…"
Старики встревоженно переглянулись.
— Почему он так сказал? Он приходил сегодня? — спросил высокий старик пекаря. — Что он делал?
— Посидел у меня в пекарне… Помог замесить тесто… — Пекарь кивнул на остатки праздничной выпечки на столе.
Старик взял подсохший кусок пирога, задумчиво посмотрел на него и понюхал. Пирог слабо отдавал запахом мяты.
После встречи с отцом Дуй весь день бродил по лесу, переворачивая старые трухлявые пни и выковыривая из рыхлой земли под ними жирных желтых червей. С первого же дня ведьма взяла его в оборот. Не успел Дуй вернуться с развалин замка, как старуха погнала его в леса.