Освобожденная из долгого заточения вода быстро прибывала, и в ее водоворотах тысячами гибли серые твари. Дуй безуспешно пытался стряхнуть с себя своих верных помощников; обезумев от страха, они с писком цеплялись за него и карабкались вверх.
Вода поднялась уже выше домов и самых высоких деревьев. В последний раз мелькнула на поверхности голова колдуна и исчезла под мокрыми крысиными телами.
Вода дырочку найдет, и гигантский стакан дал трещину в том месте, где был мост. Через эти распахнувшиеся ворота водная стихия устремилась в русло реки. Ревущие потоки уносили с собой нечисть, что нашла здесь свой конец, смывали грязь, мусор, легко подхватывали разрушенные дома и вырванные с корнем деревья.
Речные берега не вместили пусть небольшое, но все же море, и оно разлилось по пересохшим полям и лесам. Потрескавшаяся, изнывающая от жажды земля быстро впитывала каждую капельку воды, благодарно принимая то, чего была несправедливо лишена. Воздух, прежде сухой и горячий, отяжелел от влаги, и вскоре пылающее нестерпимым жаром солнце прикрыли легкие набежавшие тучки.
1.
Удивительное событие всколыхнуло дальнюю деревушку, затерявшуюся в истомленных засухой лесах и заполоненную беженцами. Колька-скорняк, потерявший в прошлом году жену и дочь и немного тронувшийся умом, вдруг принялся рассказывать всем чудный сон, который снился ему уже целую неделю, каждую ночь.
Поначалу Кольку гнали со дворов, не желая слушать сумасшедшего и тешить себя несбыточными надеждами, потом сами стали интересоваться, что там, в его сне, происходит.
— Вижу, братцы, будто бы начался в нашей деревне потоп, и заливает всю землю, но не обычной водой, а живой… И где прольется эта вода, все начинает цвести пышным цветом… — теребя соломенный чуб, с жаром рассказывал скорняк. — И землица наша пьет, и все зеленеет — и луга, и леса, и поля… И так легко душе моей, братцы, в этом сне, что летит она туда, к родной моей избе, а избы-то и нет… Там поле, чистое, широкое. И тихонечко так топоры стучат, далеко слышно…
Измученные нуждой и скитаниями люди слушали его с замиранием сердца. Старики, потолковав между собой, решили, что сон этот — добрый знак, и снарядили в дорогу пятерых самых надежных мужиков — разведать, что творится в родных местах.
Коля-скорняк, провожая мужиков, суетился у телег и, лихорадочно блестя глазами, в волнении твердил:
— Топоры возьмите, топоры!
— Возьмем и топоры, Колюня… — гудел здоровенный кузнец Митрофан. Как в дороге без топоров-то?
— И гвоздей побольше!
— Зачем же нам гвозди, Коля?
Скорняк сердился до слез, топал ногой, просил, и чтобы не обижать человека, взяли гвоздей. Уже на выезде из деревни он догнал последнюю телегу и забросил в нее узел с одеждой своей покойной жены.
— Что ты, Коля, в самом деле?! — рассердились мужики. — Забирай назад!
Безумный скорняк упал на колени, в мелкую дорожную пыль.
— Возьмите, братцы, возьмите! Не встану, коли не возьмете!
Мужики плюнули и оставили узел у себя.
Передвигались по пересохшему руслу реки, твердому, как камень. На следующий день ноги коней стали оставлять следы на влажной земле, и вскоре захлюпала в тележных колеях вода. Мужики поднялись на пологий берег и двинулись вдоль реки, все набирающей силу.
Понурые пожелтевшие леса кончились, земля зазеленела молоденькой травкой, посвежел воздух, и вдруг из набежавших туч пролился короткий теплый дождь. Картины оживающей природы вернули улыбки на суровые мужские лица, и в душах зародилась какая-то робкая, несмелая надежда на добрые перемены.
У крутой излучины реки Митрофан, возглавляющий обоз, придержал коня и, привстав в телеге, показал рукой:
— Гляньте-ка, мужики, это не человек ли там лежит? Или что иное?
Утопая сапогами по щиколотку в песке, мужики сбежали к воде, где под ветлой что-то белелось. Это точно был человек, женщина — в ветхой синей юбке, белой блузе… Они откинули с ее лица длинные спутанные пряди и переглянулись:
— Да это ведь наша мокошь!..
Легко подхватив почти невесомое тело, быстро перенесли на высокий берег и бережно уложили в телегу на сено, укрыв шалью из скорнякова узла. Руки и лоб мокоши были холодны, как лед, не было слышно дыхания, и сердце не билось. Но лежала она, как живая, и, казалось, просто крепкий сон смежил ее веки.
Прошел день, потом ночь, а спящая не просыпалась. Мужики не знали, на что решиться: ехать ли вперед, к родной деревне, или ждать. На третий день Митрофан, глубоко вздохнув, сказал:
— Хоронить надо…
Один из мужиков, бойкий и сметливый, вдруг принялся рыться в сене, постеленном на дне телеги, пока не нашел маленькое куриное перышко.
— Вспомнил я, братцы, случай, который с моей Манькой, младшей сестрой, давным-давно произошел. Ходила она с подружкой в лес по ягоды, жарко было, запалились. Набрели на колодец, напились воды, а подружка-то Манькина, дура такая, говорит: "Давай, Машутка, я тебя из ведра окачу, а то жарко!" И бултых ей на голову ведро ледяной воды. Маня замертво упала. Привезли ее в деревню, три дня она лежала, вот точно как мокошь сейчас. Хоронить уж собрались, а дед наш старый, Кузьма, взял перышко, поднес ей к носу, а перышко шевелится! Он засмеялся. "Нет, — говорит, — не дам хоронить… Жива Маня!" И точно, мужики, она на следующий день очнулась!
Рассказчик склонился над мокошью и поднес перо к ее лицу. Перышко слабо, еле заметно затрепетало, и еще раз, и еще…
— Жива, слава тебе, Господи! — перекрестился Митрофан, и все остальные вздохнули с облегчением. — Давайте, мужики, помолимся, попросим у Бога помощи.
Мужики сняли шапки и, глядя в высокое ясное небо, сотворили молитву.
2.
— Вот вам, братцы, и Колькин сон… — крякнув, произнес Митрофан, и замершие было мужики зашевелились.
С пригорка им открывался вид на Синюю Речку, вернее, на то место, где раньше стояла родная деревня. Теперь это было сглаженное взгорье, окаймленное прозрачной полноводной рекой, ровное, чистое, словно здесь и не жили никогда люди. От тишины звенело в ушах.
— Что ж, мужики, — негромко сказал Митрофан, — пора и топорикам застучать.
Они подъехали к речке, распрягли коней и принялись за работу.
Арина открыла глаза. Где-то неподалеку трещал костер, и запах дыма смешивался с тонкими, особенными, ни с чем не сравнимыми ароматами ранней осени. По голубому небу, затянутому нежным кружевом облаков, летели серебристые паутинки. Одна из них прилипла к лицу, Арина смахнула ее, приподнялась и села в телеге. Рядом, смущенно улыбаясь, переминались с ноги на ногу пятеро мужиков, свои шапки они держали в руках.
— С пробуждением, Арина Петровна! Пора подниматься, матушка, долго чего-то ты спишь… — знакомым голосом забасил один из мужиков.
— Митрофан… — неуверенно произнесла Арина и огляделась. Они были на том месте, где когда-то стоял ее дом. Ни одной избы вокруг, только через речку перекинут свежесрубленный мост… Арина вспомнила все случившееся с ней и горестно склонила голову. — Я хотела умереть… вода не приняла… Мужики закивали головами. — Рука Господа коснулась меня, и я проснулась… — Она подняла глаза к небу, помолчала и заговорила снова, в голосе ее появилась решимость: — Поставите мне дом и зовите людей. Нет больше злодея. Господь помог… — Все перекрестились.
Арина легко спрыгнула с телеги и пошла к реке. Однако помолодела мокошь, подумал Митрофан. Еще красивее стала. И не скажешь, что ей уже сорок пять…
Всю неделю, что мужики строили ей дом, Арина стояла неподвижно на пригорке у моста. Словно выполняя тяжелую работу, она целыми днями, не отрываясь, глядела на север, на бескрайнее море пожелтевших лесов. Мужики не решались беспокоить ее. Лишь однажды, за ужином у костра, Митрофан, набравшись духу, пробормотал:
— Петровна, Зоя твоя… — и поперхнулся, когда Арина подняла на него скорбные глаза.
— Я знаю, — сказала она, встала и отошла от костра.
Мужики сидели молча, не глядя друг на друга. Костер шипел, догорая, и ночное небо все ярче расцвечивалось звездами.
…Вскоре люди вернулись в деревню.
Длинный обоз потянулся через все поле, вдоль реки, повторяя ее изгибы. Арина со своего пригорка смотрела на него, и люди еще издалека заметили ее прямую, неподвижную фигуру в черном.
У моста телеги остановились, односельчане подошли к Арине и дружно склонились в низком поклоне. Арина перешла мост, скрестила на груди руки и тоже поклонилась — утирающим слезы женщинам, сурово молчащим старикам, мужчинам, мнущим в руках свои шапки, не по-детски серьезным ребятишкам. Без лишних слов она посторонилась, чтобы пропустить обоз и поздороваться с каждым, но вдруг из толпы вышел старый Макар и бережно подал Арине запеленутого младенца.
Она взяла ребенка и с любопытством взглянула. Ей доверчиво улыбалось крошечное синеглазое личико, ясное, как солнышко в небе. Взгляд у Арины смягчился, она вопросительно взглянула на Макара.
— Это внучка твоя, Арина Петровна… — сказал старик. — Зоя не успела дать ей имя… Сама назовешь ее, голубушку… — У Арины задрожали губы. Она всхлипнула и прижалась лицом к пахнущему молоком свертку. — Отец ее уехал искать счастья, Бог ему судья…
— С возвращением, — сказала Арина нежному веселому личику и повернулась к землякам. — С возвращением, люди добрые…
3.
Арина брела по лесу, тронутому неизбежным осенним увяданием, и заставляла себя вглядываться в его красоту. Я вижу… вижу, какая ты красивая, говорила она рыжей белке, сидящей на дереве, слышу, как шуршат под ногами листья, чувствую, как пахнет этот теплый ветер… Я живу, говорила она себе.
Но сердце ее плакало. Она нигде не могла найти покоя. Дни мелькали один быстрее другого, и жизнь постепенно налаживалась. Деревня строилась всем миром каждый день ставили по дому. Арина еле успевала поворачиваться: растила Зоиньку, лечила людей, скотину, вела хозяйство. Но что-то сломалось в ней. Она ходила, как каменная, и люди, уважая ее горе, почтительно сторонились, не докучая расспросами.
Однажды на улице ее остановил Макар и хотел что-то сказать, но Арина только мотнула головой, отвела невидящий взгляд и глухо выговорила:
— Душа болит, Макар… — и пошла, спотыкаясь, по улице.
Она улыбалась только маленькому детскому личику, тянущимся к ней дома ручонкам, но чувство вины заглушало и эту малую радость. Никакие доводы разума не могли снять с ее души тяжесть горького сожаления о том, что она не уберегла ни троих мальчиков, ни своего внука, которого они не отказались взять с собой. Ей снилась дочь, молодая, красивая, улыбающаяся…
… Арина присела, а потом и легла на спину на мягкий от осыпавшейся хвои бугор и стала смотреть на верхушки сосен. Ветер раскачивал их, роняя на землю шишки. Ритм колеблющихся деревьев успокаивал, и Арина пригрелась на солнце.
… Она в колыбели… Колыбель кто-то качает, но она никого не видит. Виден только край окна с полоской темного неба и звездами. Рогатый месяц нависает прямо над ней и пугает. Ей страшно одной, она начинает плакать, и у края колыбели появляется огромное знакомое лицо.
— Аринушка, ты чего это нюнить вздумала? Сейчас мамка наша корову подоит и придет…
Это отец. Она слушает его ласковый голос, всматривается в добрые серые глаза и понимает самое важное в своей жизни — он любит ее. Никто больше так не любил ее, как ушедший совсем молодым отец…
Колыбель качается, и она шепчет дорогому лицу, всплывшему из глубин памяти:
— Отец, помоги мне… помоги… мне плохо… — Сквозь слезы она видит качающиеся верхушки сосен, небо и просит: — Отец наш небесный… помоги мне… яви свое милосердие… сжалься…
Арина шепчет горячие, страстные слова, идущие из самого сердца, и вдруг понимает, что просит невозможного, чуда, того, что так неосторожно пообещали ей, когда-то, сказанные в предсмертном прощании слова…
День уже кончался, когда она вернулась в деревню. Соседский мужик придержал лошадь и издалека крикнул с моста:
— У тебя там гости, матушка! Полдня уж сидят…
Задрожав от безумной надежды, Арина бросилась по дороге вверх. Не помня себя, она добежала до своего дома, перекрестилась и завернула за угол.
Они вернулись.
На крыльце сидел Второй и, с озабоченным видом кусая травинку, наблюдал, как Дизи ловко колет дрова. Маленький катал по двору деревянную машину, в которой сидел белый петух.
На ватных ногах Арина вошла в калитку. Старшие, увидев ее, не узнали, но Рики с петухом радостно закричали и бросились навстречу. Тики и Дизи заулыбались и подошли поздороваться.
Арина обнимала мальчиков и не могла сказать ни слова — слезы душили ее.
— Бабушка, почему ты плачешь? — расстроился Рики.
— От радости… милые вы мои…
— Вот так встреча! — улыбаясь, говорил Тики. — Ты так на нас смотришь, будто глазам не веришь. Мы что, тоже помолодели?
— Помолодели… помолодели… — счастливо вздыхала Арина, не спуская с рук петуха. — Ну, пойдемте в дом, что ж мы тут стоим…
— Арина, — серьезно сказал Дизи, — мы торопимся.
— Как же?
— Не обижайся, ладно? Мы еще придем к тебе, — сказал Дизи. — Мы уже все знаем, Нюра нам рассказала. — Нюрка была соседской девчонкой и нянчила Зою. — Внучка у тебя славная. И Петьку мы тебе оставляем.
— Петьку? — не поняла Арина.
Дизи смутился.
— Ну, петушка… У нас трудности. Мы не можем взять его с собой. В общем, он останется дома. — Петух на руках у Арины сердито захлопал крыльями. Рики с убитым видом гладил его по голове. — Рики, вы еще увидитесь, слышишь? — Рики заревел во весь голос. Петух вторил ему. — Все, прощайтесь, — твердо сказал Дизи и повернулся к Арине. — Гостей не было? Арина отрицательно покачала головой. — И никаких странностей не случалось?
— Нет.
— Держи Петьку покрепче, — сказал Дизи, погладил петушка, и мальчики вышли со двора. Тики вел за руку упирающегося Рики. За спиной у них истошно кричал петух.
— Петя наш расстроился, — говорил Тики. — В сумрачном осеннем лесу было тихо и прохладно, и мальчики шли быстро, чтобы согреться. — И всех расстроил.
— Зачем его оставили? — ревел Рики. — Он нам мешал, что ли?..
— Рики, мы тебе уже объясняли. Тебя к Сергею, а сами отправимся по своим делам.
— Вам лишь бы отделаться от нас с Петькой!
Тики не на шутку рассердился:
— Хватит! Ты сам не понимаешь, что говоришь!
— Сделаем привал, — вмешался в перепалку Дизи.
— А что случилось?
— Подождем полчаса. Сегодня одиннадцатое.
Тики заулыбался.
— Я и забыл… Рики, у Дизи сегодня день рождения. Через полчаса ему исполнится тринадцать лет. Это для него большая дата. Сделай ему подарок прекрати дуться.
Рики вытер слезы и с интересом уставился на Дизи.
— Значит, прямо сейчас ты станешь умнее на целый год, да?
— Конечно, — подтвердил Дизи.
Тики фыркнул.
— Все шутишь…
— Когда я шутил? — улыбнулся Дизи.
… Через полчаса Тики вскинул руки к небу, издал громкий клич и принялся радостно хлопать именинника по спине и плечам. Рики прыгал вокруг и верещал, как белка.
— Ура! — кричал Тики на весь лес.
— Ура! — подхватывал Рики.
Дизи смущенно улыбался и ждал, когда улягутся страсти.
— Тики, мне пришла в голову одна интересная мысль, и я хочу ее проверить.
— Уже поумнел, да? — раскрыв рот, спросил Рики.
Старшие засмеялись.
— Встретимся в условленном месте? — сказал Дизи.
Тики кивнул:
— Не задерживайся.
— Ну, вот ты и дома… — шептала Арина, баюкая на руках накричавшегося петуха. У нее не было сил, и она присела на крыльцо. — Мы снова вместе… Я так люблю тебя. — Она заметила оставленный мальчиками рюкзак, присмотрелась к нему и усмехнулась: — Ты тоже вернулся, черт лохматый? — Из рюкзака донеслось сонное бурчание. — Ну-ка, покажись, добренькое скажи.
Домовой вылез из рюкзака и принялся монотонно кланяться.
— Они видели хозяина… — с боязливым восторгом сообщил он. Арина приподняла свои красивые брови, и домовой энергично закивал мохнатой головой. — В предгорьях… Не тревожься, госпожа. Старший с ним так поговорил, — домовой радостно захихикал, — что хозяин, как ошпаренный, отскочил от него! Правда-правда! — затараторил он, видя, что Арина сомневается в правдивости его слов. — Поговорил на его языке…