Иштван смешно округлил глаза. Альма поверила ему сразу, Скальд увидел это по ее лицу.
— Да вы аферист, господин Икс… Четыре планеты в созвездии Тодос?
— Вы уже знаете?..
— Вы наделали много шума этим аукционом. Мне доложили сразу об этом странном случае. Никак не предполагала, что буду разговаривать с возмутителем спокойствия… Вы необычайно умны, господин… Икс…
— Это оскорбление? У вас такой странный тон.
Альма засмеялась. Напряжение отпустило ее.
— Еще я храбр и удачлив, — с воодушевлением произнес детектив, поклонился и шаркнул ногой. — Я не женат.
— Я запомню это. — Альма, улыбаясь, смотрела на него. — Давайте говорить серьезно. Так значит, повсюду, где находятся черные цветы, никто не защищен от утечки информации?
Скальд развел руками.
— Хайца уже нет, но нет и гарантий, что никто больше не воспользуется удивительными способностями цветов из пещер Даррада. И что не объявится еще где-нибудь поблизости человек с голубой кровью. Насколько я могу судить, пострадала не только компания "Дронт. Дронт. Другие." Даррад поживился за счет многих корпораций сектора.
— Да, это так.
— Вы предпримете какие-нибудь меры к тому, чтобы устранить эту несправедливость?
— Я уже говорила вам — Даррад сейчас на коне. — Альма нахмурилась.
— Мы будем ссориться всякий раз, едва только речь зайдет о противостоянии Вансеи и Даррада?..
— Я не собираюсь с вами ссориться, господин Икс… — отводя глаза, проговорила Альма. — Мне пора. Ведите себя благоразумно… Если вы обнародуете полученную вами информацию, не поздоровится уже мне.
— Мне хотелось бы продолжить наше знакомство, — подходя к ней поближе, сказал Скальд. — Альма покачала головой. — Но почему?! Где я могу вас снова увидеть?
— Не нужно больше ничего говорить, пожалуйста. Забудьте…
— Я не хочу вас забывать, — сердито сказал Скальд. — Если мне нужно будет стать членом Галактического Совета, чтобы увидеть вас снова, я стану им!
— Сирота-одиночка из приюта с Синк-Леарно не может стать членом Совета… — с грустью сказала Альма.
— Значит, все дело…
— Нет! Не в этом… Между нами стоит другое. Вы произвели на меня впечатление, господин Икс… — Скальд взял ее за руку. — Но мы не можем видеться.
Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, потом Альма высвободила руку и отвернулась.
— Где господин Дронт? — судорожно вздохнув, спросила она. — Я не заметила, когда он ушел.
— Я найду вас, — мрачно сказал Скальд. — Вы совсем меня не знаете даже если уже изучили мое досье.
14.
Иштван быстрым шагом вошел в стеклянный дом Лема. В руках у него был длинный сверток, упакованный в блестящую красную бумагу и перевязанный красивой ленточкой. Это был подарок, который он приготовил дому.
Как всегда, дом проснулся от звука шагов. Так хотел Лем — едва он приходил домой, над его головой начинали позвякивать хрустальные подвески многочисленных люстр, бесшумно распахивались прозрачные двери, рояль начинал что-то тихонько наигрывать и, как от дуновения ветра, вращались на подставках черные цветы.
Иллюзия жизни, с горечью подумал Иштван. Он сорвал блестящую бумагу со свертка. В руках у него оказался тинталитовый лом, который он приобрел в магазине строительных материалов. С мрачным выражением лица Иштван подошел к ближайшему черному цветку и со всей силы обрушил на него лом. Цветок подпрыгнул и вместе с вазой грохнулся об пол. Ваза разлетелась на кусочки, но цветок остался невредим. Юноша в ярости принялся бить по нему тяжелой палкой — нежный цветок только подпрыгивал под его ударами, как мячик. От этих неистовых сотрясений дом зазвенел еще сильнее и тревожнее. Иштван лупил по цветку, пока не обессилел. Наконец он остановился, чтобы перевести дух.
И в этот момент словно что-то изменилось вокруг. В ушах у него сильно загудело, в груди заныло. Пустой дом показался вдруг опасным, и Иштван испытал приступ неожиданного страха. В глазах потемнело; из этой темноты навстречу ему, сменяя друг друга, ринулись образы — один страшнее другого. Все его детские страхи, которые он давно преодолел, сейчас обрели плоть, материализовались, чтобы обрушиться на него и уничтожить. Когда-то он боялся страшную старуху на одной ноге — сейчас она скакала, гналась за ним по черному непролазному лесу. Не раз он видел в углу своей спальни огромное узловатое дерево — сейчас оно тянуло к нему свои длинные ветви и цепкие корни и хватало за ноги, чтобы утянуть, подмять под себя. Он стоял посреди пустынной ночной улицы и слушал чьи-то медленные тяжелые шаги, которые неотвратимо приближались, и некому было защитить его от них. Он задыхался без воздуха в темной воде, в которую нырял и нырял с высокой скособоченной вышки, стоящей в море, — где-то далеко за чернеющими дюнами, в сумерках, один-одинешенек…
Иштван потерял представление о времени, о месте, в котором находился, — он присутствовал в своих кошмарах, одновременно во всех, и страх уже почти убил его.
— Мама! — беззвучно закричал он, корчась на полу, и старуха на одной ноге радостно затряслась, протягивая к нему свои скрюченные руки:
— У тебя нет матери, противный, непослушный мальчишка! Никто не спасет тебя, ублюдок!
В его ускользающем сознании, на самом краю, мелькнула мысль о чем-то далеком и хорошем. Какой-то светлый луч пробился сквозь пелену кошмаров, и Иштван вспомнил — отец…
— Твой отец умер! — захохотала противная старуха.
— Отец! — позвал Иштван.
— Я здесь… сынок… рядом с тобой, — услышал он задыхающийся голос. — Открой глаза!
…Иштван лежал на полу, рядом с опрокинутым черным цветком. Он приподнялся, оглядываясь. Дом тихо позвякивал, рояль по-прежнему играл грустную знакомую мелодию. Он встал и подобрал тинталитовый лом. В голове сразу зашумело.
— Аи, — сказал Иштван, — ты ждешь меня?
Он пошел по дому, круша на ходу черные цветы. Теперь он мог сопротивляться кошмарам, всплывающим в его сознании. Ему стоило только вспомнить хромую рыжую кошку, не ловившую мышей, сильные руки отца, море, желтый песок, красивую женщину, откидывающую назад длинные мокрые волосы, девочку в парке, которая застенчиво улыбалась, когда он подбегал и протягивал ей мороженое, первый полет на гидроплане, белый гриб, не замеченный отцом и найденный им самим, — все то далекое, щемящее, не имеющее названия, — солнце, греющее нас всю жизнь…
Огромный черный цветок возвышался посреди зала, как грозный великан. Теперь его чудные ветви казались Иштвану злыми щупальцами дерева из кошмара, а пульсирующая внутри каждой веточки жизненная сила — ядом.
— Мерзкое порождение природы… — сказал Иштван цветку, останавливаясь прямо перед ним и сжимая в руках свое бесполезное оружие. — Неблагодарное, отвратительное животное… — Цветок перестал атаковать Иштвана образами и слушал молча. — За что ты погубил Лема и моего отца? Почему чужие люди значат для тебя больше, чем те, что заботились о тебе? — Цветок молчал. Иштван физически ощущал равнодушие, исходящее от него. — Ответь же что-нибудь, скотина! — закричал он в ярости и принялся наносить Аи удары ломом. Он сыпал проклятиями, оскорблениями, — цветок неколебимо стоял, как крепость, решившая ни за что не сдаваться.
Обессиленный, Иштван выронил лом и опустился на пол. Он не хотел плакать перед врагом, но слезы предательски покатились у него из глаз. Опустив голову, он вспомнил, как впервые увидел цветок: Лем держал Иштвана за руку и с гордостью рассказывал ему, как он вез Аи с Даррада. Он вспомнил то, что столько раз видел: опережая Иштвана, Лем почти вбегает в зал и замирает перед своим питомцем, и на его лице — выражение настоящего счастья. Лем поливает цветок. Лем собирает черные отростки с пола. Лем расставляет цветы в вазы. Месяц за месяцем, год за годом… Иштван плачет, потому что видит перед собой и другую картину: постаревший, не похожий на себя Лем распахивает окно на восемнадцатом этаже их офиса и, закрыв глаза, бросается вниз… Иштван с отцом увидели в экстренных новостях то, что осталось от человека, так любившего бездушный черный цветок с чужой планеты, и отец, вне себя от горя, разбил телевизор…
Иштван больше не мог оставаться в этом доме. Он вытер слезы и поднял голову. Цветок изменил цвет. Он стал красным, как кровь Лема на тротуаре. Его ветви вдруг затрепетали и сложились в большой бутон. Иштван понял, о чем думал сейчас Аи: перед ним встало доверчивое лицо Лема, его бесконечно добрые глаза, смущенная улыбка…
Цветок задрожал и вмиг рассыпался на тысячи красных осколков. Большая груда красного хлама лежала теперь на месте только что живого, загадочного создания. Иштван постоял, обессиленно опустив руки, и побрел к выходу. По всему дому лежали жалкие красноватые кучки — следы запоздалого, никому не нужного раскаяния.
1.
Всё утро Арина крутилась, как белка в колесе. У нее было восемь посетителей: семеро по-настоящему больных и один мужичок со сглазом. Она очень устала снимать неизвестную, странную порчу, прилетевшую к нему по ветру. Когда все ушли, она без сил опустилась на скамью. Это был третий случай за неделю, и все трое рассказывали примерно одно и то же. Их все куда-то манило, звало. Но голосов они не слышали, ничего особенного не видели, и только одна мысль стучала в голове: скорее, скорее… Когда приступ кончался, все трое с трудом приходили в себя, с удивлением рассматривали окружавшие их предметы, не узнавали родных.
Случаи были тяжелые. Арина даже не была уверена, помогла ли она им, так как сразу не проверишь и нужно было ждать повторения. Чем больше мокошь размышляла над этим, тем сильнее у нее болела голова.
Она взяла из колыбельки Зоиньку и вышла на улицу. Резкий ветер гулял по деревне, собирался дождь, и улицы обезлюдели. Какая-то баба остановилась посреди дороги, удивленно на нее уставившись. Это было неприятно. Арина строго взглянула на нее и прошествовала мимо. Зоя проснулась и начала плакать. Арина не понимала, что с ней такое случилось сегодня, — внучка просто заходилась от крика. Все больше хмурясь, Арина прибавляла шаг. Когда она вошла в темный, почти обнаженный лес, дождь уже лил, как из ведра.
— Ты куда это собралась? — раздался вдруг позади нее чей-то голос. Куда пошла? — Арина удивленно обернулась. За спиной у нее стояла незнакомая светловолосая женщина. — Куда ребенка понесла? — все больше раздражаясь, продолжала женщина.
Она взяла из рук оцепеневшей мокоши надсадно кричащую девочку, и Арина вдруг увидела, что ребенок совсем раздет, а его голые ручки и ступни ног посинели от холода.
— Не узнаешь? — пристально глядя на Арину, сказала женщина.
Арина смотрела на нее, широко раскрыв глаза.
— Я Лотис, — хмуро сказала женщина, кутая Зоиньку в теплый цветастый платок, который сняла с плеч. Она быстро пошла назад, к деревне. Арина побрела следом. Женщина вдруг остановилась, пораженная какой-то догадкой, и обернулась.
— Она звала тебя, да? Звала?
— Я не знаю… — одними губами произнесла Арина. Лицо у нее было совсем белым, ее тошнило.
— Если Дуй появится здесь, дашь мне знать. Не вздумай убить его.
Арина кивнула.
— Ты соблюдаешь все обычаи?
— Конечно.
— Даже самые древние? Я говорю про детей.
Арина помялась и опустила голову.
— Да или нет?
— Да…
— Хорошо. — Лотис удовлетворенно вздохнула. — А внуки?
— Я не знаю…
Взгляд у Лотис стал неприятным.
— Говори!
— Мальчика отдали… в дальнюю деревню…
— А девочка?
— Я не знаю… Дочь погибла вдали от дома…
— Иди узнай.
— Я не могу… Мы всегда скрывали это от людей… Как я спрошу?
— Я жду!
Арина оделась и под проливным дождем пошла к Макару. Через полчаса она вернулась. На вопрос в глазах Лотис она отрицательно покачала головой. Лотис крепко сжала губы и прикрыла глаза рукой.
— Жалкие трусы, — сказала она.
Женщина ходила по тесной горнице враскачку, переваливаясь на коротких толстых ножках, как утка. Мальчик, сидящий на скамье у стены, хмуро наблюдал за ней. Женщина что-то нашептывала, поглядывая на него так, будто приценивалась к очень нужной, но непомерно дорогой вещи, и беспокойно теребила концы платка, повязанного на шее.
— Ты всегда такой смурной? — наконец спросила она. Мальчик не ответил. — Сколько тебе лет?
— Семь, — нехотя сказал он.
— А на вид — десять. О чем ты думаешь? — спросила она, выглянув в темное окно и плотно задергивая занавеску.
— Очень вы, тетенька, на ведьму похожи.
Женщина медленно повернулась.
— Ах, ты, малявка… — Она в изумлении помолчала, потом не выдержала и радостно захохотала: — Прямо в точку попал! — Она хотела потрепать его по щеке, но он так глянул, что женщина застыла с протянутой рукой. — Вот волчонок… Мать позови!
Мальчик встал и вышел из горницы.
— Вот что, милая, — сказала женщина появившейся в дверях матери мальчика, молодой чернявой бабе, — посылай его ко мне каждый четверг… Я отплачу. Все, что нужно. Да не болтай по селу, а то… — Она взглянула на гостью. Та понимающе кивнула. — Тебе повезло с сыном… Не мальчишка, а золото…
— А как с моим делом? — спросила баба.
— Прямо сейчас?
— А чего ждать? Для меня каждый час — пытка… Видеть не могу, как они за ручку по деревне ходят… Кровь кипит…
— Больше не будут ходить, — успокоила женщина.
— Лотис, опять…
— Я ничего не чувствую. Откуда?
Арина кивнула на лес, тянувшийся по правую сторону от дороги, по которой они шли.
— Быстрее.
— Устала сильно, весь день идем… Тошнит…
— Скоро все кончится, терпи.
…Избушка стояла в самой чаще. Из трубы курился дымок. Ненастный осенний день подходил к концу, серое небо все больше темнело. На голых березах хрипло кричали вороны. Лотис с Ариной постояли, издалека разглядывая домик, в котором ярко горел свет.
— Пойдешь со мной? — спросила Лотис. Арина нерешительно кивнула. Что, страшно? К сожалению, это не она.
— Как не она? Тянет, зовет…
— Зовет, да не она мне нужна! — с досадой ответила Лотис и еще что-то добавила на чужом языке. — Ну, пойдем, познакомимся.
Дверь, заскрипев, поддалась с трудом. Внутри было светло от зажженных зеленых свечей, горящих синим огнем. У круглого стола сидела толстая рябая баба и раскладывала перед собой какие-то мелкие предметы.
Увидев вошедших женщин, она сощурила черные глаза и нехорошо оскалилась. Движения ее рук стали замедленными и плавными; не сводя глаз с посетительниц, она водила ими над столом и вдруг, легко поднявшись на ноги, широко взмахнула руками в воздухе. Арина в оцепенении смотрела, как шевелятся у нее перед глазами толстые скрюченные пальцы, и тошнота, мучившая ее со вчерашнего дня, усиливалась.
— Звала? — негромко сказала Лотис. Женщина вздрогнула и опустила руки.
Лотис подошла к столу, взглянула на какие-то корешки, иконки с изуродованными ликами святых, отрезанную женскую косу.
— Так… Сглаз. Порча. Душегубство… Как зовут? — брезгливо спросила она застывшую в плохом предчувствии бабу.
— Настасья ее зовут, — подала голос Арина. — Помню ее.
— Тебе лучше выйти, — сказала ей Лотис.
…Дом сгорел, как свечка. Они уходили, не оборачиваясь.
— Скоро деревня? — спросила Лотис.
— Минут десять пешим ходом, — ответила Арина. — Переночуем у моей родни.
Мальчик шел по лесу, беспокойно оглядываясь, будто знал, что Лотис его преследует. Он не мог ее видеть, но его поведение ее беспокоило. Он чувствовал ее присутствие. Она сегодня долго рассматривала его издалека, видела, как он поссорился с матерью, как обошел стороной играющих сверстников; она следила за каждым шагом этого угрюмого, неприветливого волчонка, и решение почти созрело в ней. Не хватало нескольких штрихов, двух-трех реплик, короткого разговора.
Он углублялся в лес. Лотис следовала за ним шаг в шаг. Он побежал она побежала за ним. Он пришел к заброшенному колодцу в лесу и откинул крышку.
— Ах, ты, волк, — с ненавистью сказала Лотис. Он хотел, чтобы вода помогла ему. Старый прием, древний. — Проклятое племя…
Склонившись над колодцем, он крикнул что-то невнятное, прислушался. Она слушала вместе с ним. Он полез в колодец, а когда вылез, она стояла рядом и ждала его. Он не вздрогнул и не удивился. Сел на сруб колодца, легко перекинул ноги и соскочил на землю. Он выглядел старше своих лет. Какое-то измученное, недетское лицо, неприкаянный вид, руки висят, словно у мужика после тяжелой работы…