— Андижан в опасности, — гонец прибегнул к последнему доводу, — если письмо не передадим тотчас, может быть поздно. Повелитель разгневается!
— Нет, не могу, простите.
— Но, господин лекарь…
— Нет! Нет!
Спор донесся до слуха Бабура. Привстав на локоть, он крикнул как мог громко:
— Если гонец, пусть войдет! Приказываю!
Пуховая постель расстелена была в глубине помещения. Гонец остановился, не дойдя до нее, потом на коленях подполз к Бабуру, двумя руками протянул письмо.
Весь красный от жара Бабур привстал в постели, откинулся на высокие подушки, не переставая дрожать в ознобе. Сорвав печать, развернул свиток. Внутри первого оказался второй, поменьше. Под первым письмом стояла подпись Ходжи Абдуллы. Другое написала Кутлуг Нигор-ханум. Смысл посланий был одинаков. Андижан в осаде, выдерживать ее трудно. Нет у них другого избавителя, кроме Бабура. И в конце обоих писем — просьба быстрее прийти на помощь.
Андижан в осаде! Изменники беки хотят посадить на андижанский престол Джахангира! Значит, так: они хотят поставить во главе войск Ахмада Танбала, отобрать у Бабура отчий дом! Он-то думал, они верны ему, — пусть жадные, своекорыстные, но чтоб дело дошло до такого?!
Бабур не совладал с ознобом, съехал с подушек вниз, голова бессильно запрокинулась. Все!
Коль победят Танбал с Джахангиром под Андижаном, переметнется к ним большинство! С кем здесь останется он, Бабур? А может быть, и сейчас, пока он лежит в постели, его люди бегут, бегут… туда… к Танбалу? А Касымбек?.. Ужас охватил Бабура. Собрав все силы, он вскочил, сел на постели.
— Где Касымбек?
— Сейчас придет, за господином визирем послали, — сказал лекарь мягко. — Повелитель мой, ложитесь, вам нужен покой!
В болезненном воображении Бабура вдруг возник Танбал с мечом в руке. С тем самым! В Оше Танбал целовал этот меч, клялся, что до самой смерти будет верно служить ему… Вот, вот, Танбал поднял меч, начал крутить им над головой Бабура… Под ногами Танбала — головы человеческие выкатываются из мешка. Одна из них… о аллах всемогущий!., это голова матери…
Страшное видение бросило Бабура с постели. Одним рывком он поднялся на ноги, ясно почувствовал босыми ногами мягкий ворс ковра. Заставил себя устоять, не упасть.
— Подайте мне меч! — крикнул Бабур. — Быстрее! Мой меч!
Лекарь крепко обнял дергающееся тело юноши.
— Повелитель, вы больны, вам надлежит лечь…
Ах, лекарь отдает Бабура под удар Танбалова меча, стреноживает, словно жеребенка. Бабур вырвался и, превозмогая слабость, бросился к дверям:
— Коня мне! Я еду в Андижан! Где мой меч?! Сказать бекам! Пусть приготовятся, быстро!
Лекарь побежал вслед. Досторпеч изловчился и накинул на плечи Бабуру шубу. Миг замешательства — он подал кавуши. Бабур обул одну ногу, на вторую — не хватило сил. Голова его закружилась, он чуть не задохнулся.
— Изменник! — успел сказать он Танбалу, что все еще маячил перед ним с окровавленным мечом нагого. — Кровавый убийца!
Бабур вдруг споткнулся, упал и потерял сознание.
Очнулся он глубоко за полночь. Открыв глаза, увидел лекаря, тот стоял в изголовье постели, капал водой на вату, через нее вода падала Бабуру на лицо, в рот. Язык во рту, казалось, распух до того, что стал невыносимой тяжестью. Что-то тяжелое давило на все тело.
Касымбек увидел, что Бабур открыл глаза, подошел к изголовью:
— Слава всевышнему!.. Повелитель, вы так нас давеча напугали!
Бабур что-то хотел сказать, но не смог шевельнуть своим чрезмерно отяжелевшим языком; глаза его увлажнились.
— Как вы теперь себя чувствуете, повелитель мой?
Бабур опять смолчал. Смотрел ясно, но говорить не мог. Касымбек понял, что Бабур потерял речь.
Визирь отвернулся. Чтобы безмолвный шестнадцатилетний юноша не мог увидеть слезы на глазах своей опоры, воина и визиря своего.
АНДИЖАН
Мало было ночной темноты, так еще небо заволокло тучами!
Крепость потонула во тьме кромешной. Улицы Андижана замолкли в тревоге. Тишь, безлюдье… Но вот с осторожным скрипом отворяются ворота арка. Клинок света из окна караульной комнаты на миг озарил группу конных воинов.
Впереди в мужском чапане и мужской шапке, подпоясанная широким поясом, при кинжале ехала Ханзода-бегим, Среди ее нукеров — мавляна Фазлиддин, сбоку на поясе у него — меч.
Стоило гонцу из Самарканда привезти весть о том, что Бабур тяжело болен, находится между жизнью и смертью, как тут же часть защитников крепости перебежала к заговорщикам. Недоставало воинов стоять у каждой бойницы. Усилилась опасность, что враг по ночам незаметно приставит лестницы к стенам и переберется в крепость. Ханзода-бегим участвует в руководстве обороной — не для игры в човган выродилась в мужской народ.
Подковы коней в густой темноте высекают искры на каменной мостовой. Пахнет воздух дождем, веет теплый ветер. Мулла Фазлиддин подумал о том, что наступает весна, в садах внутри крепости зацветает урюк и миндаль. Весна — время солнца. Сейчас — он огляделся — ночь и тьма, ни огонька. Природа, крепость, город — все под черным покрывалом.
Фазлиддину вспомнились светлые дни, когда показывал он Ханзоде-бегим рисунки будущих медресе и дворцов, слышал слова ее похвал. Как взял Бабур Самарканд, мавляна совсем было поверил, что его мечты зодчего осуществятся. И Ханзода-бегим радовалась его радостью — несколько раз приглашала зодчего к себе, подолгу беседовала, выспрашивала, на каком месте лучше воздвигнуть дворцы и медресе, как лучше начинать подготовку к строительству…
Ханзода-бегим принимала его в первой из шести комнат таинственного дома, в котором она жила вместе со своими служанками. Бегим обычно сидела за шелковой занавеской-ширмой. Иногда, любопытствуя, девушка откидывала занавеску.
— Ну-ка, ну-ка, покажите, чем будет занято пространство между купольным зданием и минаретами? — например, спрашивала она.
И с двух сторон наклонялись они над бумагой, и дыхание их смешивалось. Глаза Ханзоды сверкали, а уста мавляны Фазлиддина, как когда-то впервые в Оше, на Баратаге, замыкались, не могли вымолвить ни слова — й сердце билось в груди молотом. Он страшился сказать что-то не относящееся к делу, страшился выдать — и слугам, и самой бегим — свое волнение. Более всего страшился проницательности Кутлуг Нигор-ханум, которая не раз присутствовала на их беседах, без конца кланялся в ее сторону, пряча взгляд.
В последнюю из бесед Ханзода-бегим внезапно спросила — совсем не по делу:
— Мавляна, почему вы до сих пор все еще не женились?
Девушка держала себя с независимостью, свойственной знатным особам, но мавляна Фазлиддин заметил, каким неподдельным волнением, интересом, ожиданием вспыхнули ее глаза. Раскрыть свой секрет? Нет, это было бы безумием, и Фазлиддин решил отшутиться:
— Бегим, я хочу умереть холостяком.
— О, я тоже хочу этого.
— Моему уму непостижимо, как это вы… как такая благородная бегим будет жить в одиночестве.
— Почему?
— Ведь вы… В этом мире… есть такие замечательные, такие знатные венценосцы, которые почтут за счастье…
— Возможно, есть и такие… Однако, мавляна, какому же венценосцу вы предназначили бы меня?
— Если б спросить меня, то достоин вас лишь Фархад.
— Почему именно Фархад?
Фазлиддин совсем растерялся, и Ханзода-бегим задала новый коварный вопрос:
— Фархад — зодчий, строитель. Как вы. Может быть, поэтому?
— О бегим… сказать так не имею права, — грустно и серьезно ответил мавляна.
Оставила полушутливый тон и Ханзода-бегим. Погрустнела, вздохнула.