— Высокочтимый Зуннунбек, вам должно понять, что и в самом деле нельзя предаваться беспечности. Но нашему Бурундукбеку не должно забывать: человек, потерпев много поражений, склонен преувеличивать опасность. Так поступает, помимо своего желания, наш дорогой гость… Мой мирза, не тревожьтесь сверх меры: если Шейбани-хан посмеет посягнуть на Герат, это будет гибельно для него самого!
— Удивляюсь тому, что Хадича-бегим, так много повидав на своем веку, верит льстивым предсказаниям шейхов, — сказал на другой день Бабур Бадиуззаману.
Мирза Бадиуззаман, осанкой и прищуром глаз напоминавший своего отца, Хусейна Байкару, улыбнулся пренебрежительно:
— Не удивляйтесь. Что там ни говори, женшина всегда остается женщиной: волос долог, ум короток.
— Но эта близорукость может повлечь за собой тяжкую беду…
— Что поделаешь? Мой любимый сын мирза Му-мин погиб из-за ее злокозненного нрава!
— О повелитель, забудьте же эту тягостную ошибку, — ведь, говорят, ваш отец был тогда не в себе от опьянения!
— Не могу забыть, не могу… Виноват не мой покойный отец! Султан Сохибкирон безмерно любил внука, знал наизусть его стихи… Сперва-то отец очечь любил и меня. Ведь я, именно я, для него был наследник престола! Хадича-бегим изыскивала пути, чтобы сделать нас врагами. И когда мирза Мумин сражался с ее сыном, а моим, увы, братом кровным Музаффаром-мирзой и попал в плен… к дяде попал в плен, не к чужому!., этот путь нашелся… она убила его приказом опьяненного шаха и тем самым превратила меня и отца моего в непримиримых врагов. После этого сын Хадичи-бегим, мой кровный братец Музаффар-мирза, стал наследником престола. Вместо меня!.. Сегодняшнее положение также изобретено этой коварной женщиной! Я знаю: бегим считается со мной временно, ждет удобного случая, чтобы погубить меня и сделать единственным шахом Герата Музаффара-мирзу!
Бабур решил напомнить Бадиуззаману о Шейбани-хане, спросил, есть ли о нем новые вести?
— Хан взял Хорезм и вернулся в Самарканд…
— Значит, теперь очередь Хорасана. Хан пойдет сюда, — уверенно произнес Бабур.
— Так сразу и пойдет?.. Неужто не отдохнет год-другой после похода на Хорезм?
Да, гератский совластелин толком ничего не знает, нет, видно, у него тайных людей, доставлявших бы ему сведения из стана врага. Глазами множества соглядатаев совластители-братья следили друг за другом. Что им Шейбани-хан, смертельный враг Тимуровых отпрысков? Бабур, не переставая удивляться этой слепоте, еще раз попробовал вразумить Еадиуззамана:
— Повелитель, я на своем опыте знаю, сколь предусмотрителен и коварен Шейбани-хан. Не сомневаюсь, что тайные люди хана пребывают в Герате в облике дервишей или купцов и передают ему в Самарканд нужные сведения.
Бадиуззаман почувствовал невысказанный упрек Бабура в беспечности. Отшутился:
— Э, мой мирза, может быть, ваши тайные люди получили более свежие сведения из Самарканда?
— Я почитаю вас как отца, поверьте. Я, ваш гость, знаю по собственному опыту, как умеет Шейбани использовать… беспечность тех, кто против него. Его не ждут, а он, оставив одно, уставшее после похода, войско в захваченной области, сразу же отправляется в новый поход с войском, которое до этого находилось на отдыхе. И не ожидавший не успевает собраться с силами. У Шейбани вся сила в том, что он сражается, сплотив вокруг себя всех братьев, всех родственников, способных чем-либо помочь ему… Перед таким опасным врагом мы, отпрыски Тимурова корня, должны забыть свои распри. Если мы тоже не сплотимся, не будем как следует готовиться к борьбе под началом одного полководца, случится беда!
— Под началом одного полководца, говорите? А кто же им станет, а, амирзода?
Бабуру теперь стало ясно — каждый из братьев говорит в душе: «Если не мне, то и не ему!» И пусть государство, за которое они грызутся друг с другом, досталось бы не им и не их двоюродному брату Бабуру, а какому-нибудь чужаку, если уж так повелит судьба.
— Неужели и в бой вы хотите идти по отдельности? — спросил Бабур.
— А как же иначе? У каждого свое войско, свой эмир. Я не верю Музаффару-мирзе. Но с вами готов идти в любой бой. Мой высокий гость, оставайтесь в Герате! Будьте моим полководцем. Что надо, скажите: все сделаем.
Только в этом сходятся братья: каждый хотел бы, чтоб опытный в ратном деле Бабур со всеми своими беками и нукерами остался в Герате и, когда настанет опасный час, вышел бы на поле битвы против Шейбани именно с ним, не с братом.
Двоевластие сыновей Хусейна Байкары представилось вдруг Бабуру кораблем с дырявым дном. Зачем ему оставаться на таком обреченном корабле?
Мулла Фазлиддин наконец собрался с духом и пришел к Бабуру в Унсию. Обычно после полуденного намаза градус житейской суеты падает, на сей раз было не так. Чувствовалось, что суета нукеров и слуг объясняется сборами в дальнюю дорогу.
Тахир повстречал дядю в крытом переходе, озабоченный и деловитый:
— Э, слава аллаху, вы сами пришли, дядя мулла!
— А в чем дело, что у вас тут происходит, племянник?
— Вам могу сказать: завтра поутру уходим из Герата.
— В Кабул?
— Да. Но братья-шахи не должны знать об этом. — Тахир перешел на шепот. — Для них мы собираемся… перезимовать за пределами города.
Фазлиддин как-то сразу сник, со вздохом пожаловался:
— Оставляете, значит, нас снова, сирот беззащитных…
— Как зима кончится, так и вы переезжайте в Кабул. Ведь прошлый раз при встрече сам мирза Бабур пригласил вас к себе.
— Легко ли переехать, племянник? Месяц или даже сорок дней пути. А я человек семейный…
Грустным направился Фазлиддин к Бабуру. У резной позолоченной двери обширного зала, бывшего некогда приемной Навои, стоял страж. Видно, он был предупрежден о приходе мавляны. Зашел внутрь, тотчас вышел и распахнул перед Фазлиддином дверь.
Мавляна сразу же узнал людей, которые сидели в глубине зала, беседуя с Бабуром. Один из них — поэт Мухаммад Султан, человек лет сорока пяти, безбородый: он был хорошо знаком и не раз беседовал с Навои. Чуть ближе сидел, скрестив ноги, Султан Али Машхади, отменный каллиграф. По правую руку от Бабура сидели Камалиддин Бехзад и Хондамир.
Бабур поднялся с курпачи, поздоровался с вошедшим. Поднялись с места и остальные. Зодчий хотел примоститься на самое скромное место полукруга, но Хондамир, самый молодой здесь, не считая Бабура, произнес:
— Вы соотечественник нашего высокого гостя-повелителя, — и усадил его меж собой и Бехзадом, ближе к Бабуру.
И тот же Хондамир, продолжая, должно быть, речь, прерванную приходом зодчего, стал говорить:
— Что за превратности судьбы! Мой повелитель, вы восхищены процветанием искусств в Герате, его замечательными талантами. Мы же горюем оттого, что в сегодняшнем Герате нет такого, как вы, просвещенного и талантливого шаха!
Бабур не захотел, чтобы задето было достоинство братьев-совластителей, — как-никак именно они принимали его с большими почестями:
— Мавляна, я полагаю, что и сегодня в Герате просвещенные правители.
На худощавом, тонко очерченном лице Бехзада с коротенькой курчавой бородкой, очень шедшей художнику, заиграла насмешливая улыбка:
— Да, мой повелитель, в Герате нынче много если не просвещения, то света. — Художник поднял взгляд на Бабура. — Знаете почему? Если один из наших повелителей — солнце, другой — луна. Среди гератцев сейчас распространилось одно стихотворение такого содержания: Хусейн Байкара был истинный шах, он одерживал победы в настоящих боях. Его сыновья сидят на двух престолах. «Я луна», — говорит один из них, «я солнце», — говорит другой, — день и ночь соперничают они друг с другом. Их взаимная борьба напоминает борьбу двух шахов на игральной доске, не в пример своему отцу, они и есть не настоящие шахи, а всего лишь шахматные фигуры…
Бабур невольно рассмеялся:
— Воистину вражда братьев похожа на шахматы!