У ворот их встретил дворецкий. Он провел Ханзоду-бегим, ее сына и спутниц в особое, хорошо убранное помещение и тут же удалился, чтобы немедля известить мирзу Бабура о прибытии сестры.
Прошло всего несколько минут, и в помещение вбежал джигит лет тридцати с красивой бородкой и тщательно ухоженными усами. Бегим приняла его сначала за одного из Бабуровых беков, тем более что за ним появился второй.
Ханзода запомнила своего брата девятнадцатилетним молодцом, еще без настоящей мужской бороды: в нынешнем мужчине мало что осталось от прежнего юнца. Да и одежда широкоплечего джигита с ровно подстриженными усами и бородой была не царской: серебристо-белого цвета чалма без украшений, обычный шелковый чапан. Услышав о приезде сестры, Бабур из «приюта уединения», где он обычно писал, прибежал прямо в домашней одежде.
Ханзода-бегим, все еще не веря, вглядывалась в лицо вошедшего. Бабур в удивлении остановился. Комок в горле не помешал ему выкрикнуть:
— Не узнали меня?! Я ваш брат! Ваш, во всем виноватый, Бабур!
Да, да, эти родные — Бабурджана — глаза, родной — Бабурджана — голос; Ханзода бросилась к вошедшему. Приложила к его груди свои ладони, потом приникла лицом. Бабур обнял сестру, и первые услышанные им — сквозь рыданья, сквозь слезы радости и горя — слова были такие:
— Бабурджан… Я тогда ушла… к хану… вопреки вашему приказу… Я знаю… из-за этого на вашу голову посыпались камни злорадных упреков… Но поймите меня, я не могла тогда поступить иначе…
— Да, я знал… Я понял, что вы пожертвовали собой ради моего спасения… Я ваш должник на всю жизнь!
— А сегодня… разве не оплатили вы… если уж говорить про долг. Вы спасли меня, Бабурджан! От неволи, от гарема Наджми Сони… Тысячи благодарностей богу, что у меня есть такой брат!
— Я горжусь вами, сестра! Как жаль мне, что наша матушка не дожила до этого дня!
Ханзода-бегим еще в прошлом году услышала о смерти матери. Но и сейчас острая боль оттого, что она уже никогда не увидит мать, пронзила ее существо.
— Вай! Зачем столь рано бог разлучил нас с матерью? — Ханзода отодвинулась от Бабура, заглянула в глаза ему. — Когда она умерла? Точно скажите — как?
— Пять лет назад… От тифа. Ее погребли в мавзолее Боги-Новруз в Кабуле.
— Ушла, не дожив до пятидесяти!
— Да. А сколько людей живет и до восьмидесяти, и до девяноста.
— Это страдания из-за нас и за нас свели нашу мать в могилу, Бабурджан!
Мухаммад Кукалдаш, до того, не проронив ни слова, замерший у порога, сказал:
— Что мы можем против судьбы, бегим?.. Счастье, что вы свиделись с повелителем, своим братом. Этому сейчас радуется на небесах душа вашей матери… Сядем же, помянем ее молитвой.
Все трое опустились на парчовые курпачи. Вошел Касымбек и молча сел рядом. Голосом скорбно-тихим и вместе с тем мелодичным прочитал он поминальную молитву об успокоении души Кутлуг Нигор-ханум. И, лишь кончив молиться, поздравил Ханзоду-бегим с прибытием.
Ханзода-бегим знаком подозвала к себе сынишку, Хуррама, который сидел в углу, среди служанок, и оттуда смотрел — не очень дружелюбно — на происходящее. Мальчик подошел и сел у ног матери.
Светлой кожей лица, голубизной глаз, короткой шеей и редкими бровями он был похож на отца, Шейбани-хана. Хотя Бабур не видел Шейбани вблизи, он почувствовал это сходство: «Не наши черты, не наши… А сам мальчик будет ли… нашим?»
Хурраму не исполнилось еще и семи лет, когда отец провозгласил его своим наместником в Балхе. Должность исполнял, конечно, попечитель, Махди Султан, но Хуррам быстро привык к тому, что большие в чинах и возрасте люди низко кланялись ему, мальчику.
Мать, указав сыну на Бабура, сказала, что это — дядя. Хуррам не сразу, однако, преодолел отчуждение к незнакомому человеку, в душе отнесся к нему пренебрежительно — и не только из-за простоты его одежды. Нехотя, одним кивком головы поздоровался с Бабуром. Не встал, не подошел к нему, ничего не сказал.
Ханзода-бегим, слегка подтолкнув сына в плечо, тихо и строго напомнила:
— Опомнись! Мы на приеме у мирзы Бабура! Шах Исмаил освободил нас всех лишь по его просьбе!
Мальчик будто прозрел. Широко раскрыл глаза. С удивлением и благодарностью воззрился на дядю: Бабур увидел — глаза у мальчика большие, живые — как у матери.
Хуррам не забыл преподанных ему уроков поведения при дворе властелинов. Выставив согнутую левую ногу вперед, он опустился на колено правой перед Бабуром, приложив ладони к груди, низко поклонился и произнес трогательно, по-мальчишески звонким голосом:
— Повелитель, я… я здесь, чтобы служить вам.
Бабур заметил, что нос Хуррама тоже совсем как у Ханзоды-бегим, И внезапно он ощутил в своем сердце теплую привязанность к племяннику, видно, гордому мальчику, пусть теплая привязанность эта повита еще горьковатым дымком от недавно потушенного пожара.
— Если прибыл служить, то с приездом, племянник! — сказал Бабур и усадил Хуррама направо от себя…
Полная женщина лет пятидесяти — смотрительница гарема, — испросив разрешения, вошла и сказала, что Мохим-бегим хотела бы свидеться с высокородной сестрой своего мужа и повелителя.
Бабур взглянул на сестру, улыбнулся как-то многозначительно и приказал смотрительнице:
— Скажите, пусть она приведет с собой мирзу Ху-маюна.
Мохим-бегим, молодая жена Бабура, стеснялась запросто зайти в комнату, где были чужие мужчины. Касымбек и Мухаммад Кукалдаш, с позволения Бабура, тихонько вышли.
У дверей покоев, отведенных для Ханзоды, собралось немало людей. Ходжа Калонбек из Маргелана, Тахир из Кувы, ташкентский Саид-хан, самаркандский Маджид Барлас, нукер Юсуф Андижани — все хотели увидеть Ханзоду-бегим, услышать весточку с родины. Касымбек велел им всем разойтись.
— Пусть она наговорится сперва с родными, потом попросим разрешения и для вас.
Молодая женщина в персикового цвета платье, плотно облегавшем ее тонкую фигуру, вошла в комнату, ведя за руку трехлетнего сынишку, богато разряженного («наследник престола!»). Ханзода сразу заметила, как похож мальчик на Бабура. Быстро поднялась, устремилась навстречу. Мохим-бегим поклонилась скромно, достойно, изящно. Золовка подошла, положила руку на нежные, круглые плечи. Мохим на миг приподняла белую шелковую вуаль. Ханзода взглянула на лицо («прелестна, прелестна!»), обернулась к Бабуру и, сияя радостью, воскликнула:
— Поздравляю! Ах, как вы подходите друг другу! Будьте счастливы, милые вы мои!
Маленький Хумаюн, держась ручонкой за подол материнского платья, с интересом смотрел снизу вверх на чужую красивую тетю. Ханзода-бегим взяла его на руки, и мальчик — вот странность! — не стал чуждаться ее. А когда Ханзода ласково прильнула щекой к его щеке, мальчик заулыбался.
Ханзода-бегим с Хумаюном на руках подошла к своему сыну и, опустив Хумаюна на землю, сказала:
— А ну-ка, знакомьтесь, маленький брат с большим братом!
Трехлетний «наследник престола», отпрыск Бабура, и десятилетний отпрыск Шейбани сперва молча уставились друг на друга. Потом Хумаюн заинтересовался нарядным кинжальчиком, что красовался на поясе Хуррама, протянул руку к ножнам. Хуррам перехватил ручонку, осторожно пожал ее, поздоровался, но отдавать кинжал явно не пожелал. Сделал шаг назад.
Взрослые невольно рассмеялись. Бабур подумал: «Свое отдавать никому не хочется». А Ханзода-бегим не думала — она радовалась. Страхи и предчувствия каких-то неизведанных опасностей, что повергали ее в дрожь на пути в Кундуз, сменились теперь радостью. Вот этим радостным смехом, радостью видеть этих мальчишек, не юных венценосцев, а просто детей, желанием улыбаться в ответ на смущенные улыбки очаровательной Мохим, радостью сопереживания брату, горячо любимому ею с тех дальних времен, когда они и сами были такими же, как вот эти ребятишки, с тех времен и по сию пору любимым… Прекрасная радостная весна наступила в ее душе после лютой темной зимы.