Из мрачных глубин густых джунглей на них шло нечто. Огромное в рост и в ширь, оно словно было соткано из самой тьмы. Глаза его желтыми фонариками сверкали во тьме ярче звезд и ночного светила, пронзая окрестности пристальным диким взглядом. Шерсть клоками свисала с покатых боков, делая и без того не малую фигуру еще больше, а из распахнутой пасти по длинным клыкам стекала слюна, путаясь в грязной, словно бы слиплой шерсти на подбородке. Вот тварь подняла свою огромную лапу, сверкнув белоснежными когтями…
Шаг — и не стало нескольких деревьев-великанов с листьями-перьями. Они смялись и захрустели, пав жертвой гиганта. Земля затряслась так сильно, что Фарию, Михту и жмущуюся к матери Нию бросило наземь. Вероника хотела было побежать, куда глаза глядят, но ноги ее подогнулись. Она упала в грязь, замарав сорочку и волосы и больно ударившись коленом и боком. Женский крик был заглушен грохочущим шагом и воем твари. От этого звука, леденящего душу, Стивенсон затрясло с новой силой. Пересилив себя, она села, не способная отвести взгляда от монстра, идущего… Прямо на них!
«Что это? Что это такое?» — вот все о, чем могла думать Вероника в этот страшный миг, в который сама ночь, казалось, испуганно сжалась перед мощью исполинского зверя.
— Вероника, нам надо уходить! — И вновь Михта замаячил перед глазами девушки. Вновь пальцы его сжали ее плечи, вновь руки потянули вверх, силясь оторвать от земли.
— Что это такое? — Севшим голосом озвучила Вероника свою единственную мысль, словно бы ответ на нее был заклинанием, способным спасти ее от этого ужаса.
— Лиамедь, — буркнул Михта, надеясь видно, что Стивенсон его поймет. Она не поняла, хоть и не сказала ни слова. — Только очень большой.
Повинуясь воле Михты, Вероника поднялась с земли, силясь удержаться на дрожащих ногах. Ей казалось, что она вот-вот сойдет с ума. Или уже сделала это. Не суть важно. Куда важнее то, что такая тварь не могла существовать ни в одной обозримой реальности! Вероника только читала о них, огромных лесных монстрах, уничтожающих поселения одним взмахом лапы. И все они гибли, сраженные руками смельчаков из героических книжек. Но теперь она сама встретилась с тем, что так удачно сражали настоящие герои. Однако… Вряд ли ее можно было считать героиней. Стивенсон, конечно, задирала нос в своих мыслях, заранее мечтая о воинской славе… Но ведь она — просто девчонка! Глупая, немного эгоистичная, разбалованная девчонка, которая попала в этот мир всего день назад! Какие ей сражения с монстрами? У нее кроме собственных рук и страха и не было-то ничего!
Что она может сделать с этим «лиамедем»? Оплевать его? Как ей избавить эту деревеньку от врага? Как спасти этот день, не отдав коньки при исполнении? А должна ли она вообще что-то делать? Ведь если она не героиня, то и спасать всех не должна. Нет, что за глупости, конечно она должна! Ведь зачем-то же ее отправили в этот мир. Не дав ничего и оставив почти нагишом перед зверем размером с гору…
Это во снах она была воительницей со страниц той странной книги — смелой девой, облаченной в зеленые доспехи и идущей в бой с неравными силами врагов наперевес с мечом из лиан. Но сон, казавшийся таким сладостным и долгожданным, обратился реальностью. И лучше бы ему было так и оставаться сном. Потому что настоящая Вероника понятия не имела, как сразить гигантского и явно не очень дружелюбного монстра. А еще — очень боялась.
— Мама, стой! — В перерыве между все приближающимися шагами Стивенсон услышала голос Михты, сумевший прорваться через завесу паники.
Как в замедленной съемке, Вероника повернулась в сторону семьи Деланаж. Фария рвалась к дому, крича что-то про золото и драгоценности, а Михта отчаянно держал ее за подол платья, не пуская к разваливающемуся дому. Ния бегала вокруг них, не зная, кого поддержать, мать или брата. Страх разлился в воздухе, удушающей тяжестью обрушившись на всех участников разворачивающейся трагедии.
Вероника не знала, что должна была сделать, но понимала, что стоять в стороне права не имела. Как в тумане, она, пошатываясь, подошла к женщине и, прежде чем Михта успел остановить ее, слегка хлопнула старушку по лицу. Та так и замерла — плачущая, испуганная, растерянно прижавшая руки к груди и смотрящая на мелово-белую гостью широко раскрытыми глазами.