Когда я наконец вышел на тот берег, где оставил Олега, он сидел там, где я велел, мокрый, грязный, с глазами, в которых было всё сразу — страх, стыд, надежда и обречённость, — и от этого набора мне захотелось выругаться не на него, а на мир, который заставляет взрослого человека превращаться в… такое.
— Поднимайся, — сказал я ровно, без угрозы и без мягкости, потому что и то и другое сейчас было бы лишним.
Олег попытался встать, но ноги у него подломились почти сразу, идти сам он не сможет, а времени на лишние игры у нас нет, потому что река не любит, когда по ней ходят туда-сюда, как по коридору. А с другой стороны — может это и к лучшему. Его тело не должно касаться воды, ведь его страх никуда не делся.
Поэтому я наклонился, перехватил его так, как перехватывают раненого, поднял и закинул на плечи, чувствуя, как он напрягся, как будто боится не того, что упадёт, а того, что я сейчас передумаю и оставлю его здесь навсегда, и в этот момент мне впервые пришла в голову неприятная мысль, что он сейчас боится меня не меньше, чем Скверны.
— Дыши ровно и молчи, — бросил я, потому что любые слова в его исполнении сейчас могли превратиться в проблему. — Откроешь рот, и я не буду разбираться ты ли это или твой друг Голос, я просто сброшу твое тело посреди реки и дальше пойду сам.
Он ничего не ответил, да я и не ждал ответа, поэтому просто снова вошел воду, только теперь я чувствовал не только течение и камни под ногами, но и вес на плечах, и этот вес был не просто физическим грузом, а еще каким-то… моральным что ли… как будто прямо сейчас проверял себя как командира, который не бросает своих, какими бы эти «свои» не были… Дурацкий тест, как по мне, но пути назад уже нет.
Твари снова кружили рядом, я чувствовал толчки воды от их быстрых движений, их осторожные «проверки», когда та или иная пыталась подобраться ко мне поближе. И в какой-то момент мне показалось, что одна из них почти решилась, приблизившись вплотную, почти коснулась моего тела, но тут же отступила, словно упёрлась в ту самую «тяжесть», которую я держал внутри.
Тихо, почти неслышно заскулил на плече Олег и внезапно понял, что своей аурой я воздействую не только на тварей, но и на него! Вот только здесь я уже ничего сделать не могу, надеюсь он это выдержит.
Я ускорился, как мог и буквально побежал, раздвигая воду грудью, напитав тело энергией, рыча и матерясь от напряжения. Мир перед глазами подернулся кровавой дымкой, Источник трещал по швам, выдавая последние крохи силы, но держался.
И вот несколько последних шагов по мелководью, и я почти швырнул Олега на землю, но не от злости, а от усталости, а сам опустился рядом на песок, тяжело дыша…
Сколько я так пролежал? Понятия не имею! Я был выжат как лимон — как физически, так и энергетически, и последнее не сулило ничего хорошего. Тем не менее, я заставил себя сесть и осмотреться. Олег лежал на земле, ничком, но по периодически вздымающимся плечам, я понял, что он жив. Этого достаточно.
Поднялся на ноги, хоть от этого простого движения у меня помутнело в глазах и медленно побрел к снаряжению, заставив себя заняться привычным делом: разложить, тщательно всё проверить, отобрать необходимое, убрать лишнее, и отсортировать содержимое трех мешков в уже два.
И вот в этом механическом переборе вещей, в этом бессмысленно-рабочем «проверить, сложить, затянуть, спрятать», я и нашёл то, что выбило воздух из груди сильнее, чем вода.
Записка.
Сложенная аккуратно, она лежала во внутреннем кармане рюкзака Вальтера: адрес, имена, несколько строк, и просьба, от которой у меня внутри что-то оборвалось, потому что она была простой и человеческой до боли: «если я не выживу — помоги моим девочкам».
Я перечитал записку один раз, потом второй, и внезапно понял, что смотреть на строки уже не получается, потому что буквы плывут, а глаза жжёт так, будто туда попал антисептик, и только через секунду до меня дошло, что это не вода и не дым, и даже не боль в ноге — это просто нервы наконец-то нащупали тот предел, где можно лопнуть.
Слёзы потекли сами собой, и я не стал с ними бороться, потому что врать себе смысла уже не было: я потерял не просто бойцов и не просто людей «по списку», я потерял мужчин, которые были чьими-то мужьями и чьими-то отцами, а такие потери не должны быть нормой, они не должны превращаться в статистику, они не должны растворяться в грязи и мутной воде, как будто так и надо.