В итоге, я нашёл узкую каменную ложбину между двумя выступами, словно природа сама сделала здесь коридор, где шаг влево упирается в камень, шаг вправо упирается в камень, а впереди — тупик, и если ты хочешь бежать, тебе придётся бежать прямо на того, кто тебя держит, то есть — на меня, а это уже не бегство, а самоубийство.
Я разложил всё необходимое молча, методично, как делал всегда, когда хотел успокоить голову делом: верёвка — рядом, на всякий случай; фляга — открыта, чтобы можно было дать Олегу глоток, если он начнёт хрипеть; аптечка — также рядом, хотя я понятия не имею, чем бинт и антисептик может помочь в данной ситуации. Винтовку также положил рядом, не для Олега, а так, чтобы я мог схватить её одним движением, если из леса вылезет что-то излишне любопытное. Ну а «Gladius» я просто воткнул рядом в землю, хоть меня немного и покоробило такое обращение с оружием, зато удобно.
Олег стоял чуть в стороне, прислонившись спиной к камню, и смотрел на меня, немного хмурясь. Смотрел так, будто пытался понять — буду ли я его пытать, либо буду спасать, при этом он не может решить, чего боится больше. Я поймал себя на том, что мне хочется сказать ему что-то «человеческое», вроде «всё будет нормально», хотя я прекрасно понимал, что в мире, где нормальность измеряется количеством часов, которые ты прожил, такие фразы звучат хуже любой лжи.
— Подойди, — сказал я спокойно, и сам удивился, насколько ровным получился голос, потому что внутри всё меня сидел страх, но не страх перед тварями или Скверной, а про то, что я могу сделать с человеком одним неверным движением или мыслью.
Олег подошёл, остановился рядом, и тихо спросил:
— Это будет… больно?
Вопрос был простой, и от этого у меня внутри что-то неприятно сжалось, потому что простые вопросы всегда предполагают простые ответы, вот только у меня таких ответов не было.
— Понятия не имею, — честно ответил я без паузы, потому что если начать юлить, он почувствует это мгновенно, а нам сейчас не нужна ни ложь, ни жалость. — Предполагаю, что будет. И ты можешь отказаться.
Он моргнул, словно не ожидал услышать «можешь», и я понял, что в нём всё ещё живёт тот самый обычный человеческий рефлекс — цепляться за выбор, даже когда выборов почти нет.
— Но если я откажусь, то… — он сглотнул, и голос на секунду просел, — тогда Грейн меня убьёт.
Я посмотрел на него и кивнул.
— Скорее всего, да, — сказал я так же ровно. — Либо он убьёт тебя, либо он посадит тебя на верёвку и будет ждать, когда ты сорвёшься, чтобы убить тебя уже «по правилам». И я не хочу, чтобы ты умер вот так. Потому что это будет тупая смерть, и она ничего не решит.
Олег опустил взгляд на свои руки, на грязь под ногтями, на дрожь, которая то появлялась, то исчезала, и будто бы собирался сказать что-то важное, но не нашёл слов, и в этом молчании было больше согласия, чем в любом «да».
Я медленно выдохнул, заставляя себя не торопиться, потому что торопливость, по заветам старого Ульриха нужна «только при ловле блох», и продолжил, уже чуть мягче, но не позволяя себе скатиться в утешение:
— Слушай внимательно. Всё, что сейчас буду делать — это не про «спасти тебя». Это не про «выгнать Голос» одним рывком. Это всего лишь попытка сделать так, чтобы ты не стал полноценной чёртовой «дверью», что бы эта фигня не значила. Чтобы ты мог нормально функционировать и не «ломаться» от каждого шороха. Чтобы ты просто мог оставался собой. Олегом Собиным. Человеком.
Олег поднял глаза, и в них была простая просьба, почти детская, хотя и сказанная взрослым человеком:
— А если не получится?
Я молчал секунду, потому что сказать правду было тяжело, а сказать неправду — ещё тяжелее.
— Тогда я хотя бы буду знать, что сделал всё, что мог, — ответил я наконец и невесело усмехнулся. — И ты тоже будешь это знать, но… тебе будет всё равно, потому что ты, скорее всего, будешь мёртв.
Олег усмехнулся в ответ криво, с явным сарказмом.
— Прекрасно звучит, Виктор. Прямо… как речь перед расстрелом. И это очень… успокаивает.
Я мог бы ответить жёстко, мог бы просто послать его, мог бы сказать что-то вроде «не нравится — иди», и это было бы даже легче для меня, ведь мне не нужно было бы ничего решать, но… вдруг я поймал себя на том, что я всё равно останусь палачом, даже если просто отпущу его, не попытавшись. Просто физически его тогда убьёт кто-то Дургой.
— Других слов у меня для тебя нет, — покачал головой я.
Олег кивнул, и это был тот кивок, который делают люди, когда перестают ждать от мира справедливости и начинают ждать от себя только одного — выдержать и, желательно, не сломаться.