И всё же, даже «задавив», я успел поймать самое главное — мгновение, ради которого стоило терпеть и кровь на губах, и сухость в горле, и собственный страх: в ту секунду, когда Олег рявкнул своё «Я ЗДЕСЬ!», внутри него словно что-то взвыло, не голосом и не словом, а чистой, животной злостью и болью, как воет пёс, которому впервые в жизни показали цепь и ткнули мордой в миску, объясняя простую истину — хозяин здесь не ты.
Я не видел паразита глазами, но я чувствовал его так же отчётливо, как упёртый сзади в затылок холодный ствол плазмогана. Паразит метался внутри Олега, пытался вырваться наружу и захватить контроль над телом, пытался подцепить меня на эмоцию, вызвать ярость, на любое «сорвись», потому что ярость — его стихия и его «топливо», и именно поэтому Маршал так бесил меня своей сухостью и своей правотой, когда он требовал почти невозможного: давить не злостью, а волей.
И я сделал это!
Я держал «давление» не как копье, которое вдавливают в сердце, а как железные тиски, которые не ломают кость, но не дают даже шевельнуться, и в какой-то момент почувствовал, как эта дрянь, привыкшая к человеческой слабости, впервые упёрлась не в страх и не в панику, а в голую, спокойную человеческую волю, и… кажется, просто не нашла, за что зацепиться!
Олег тоже это почувствовал. Я увидел это по глазам, по тому, как он не просто повторил фразу, а вцепился в неё, как в спасательный крюк, и именно это было самым «прорывом»: я не тащил его за шкирку через реку и не удерживал верёвкой на песке, я впервые увидел, как он сам, своим выбором, своим упрямством, своей человеческой злостью на собственную слабость, становится хотя бы на секунду хозяином в собственной голове.
Паразит не умер. Я это понял сразу. Но он… отступил. Просто оттого, что, казалось бы потенциальный раб внезапно превратился в хозяина и приказал ему «Нельзя!». И от этого «нельзя» внутри у меня будто что-то щёлкнуло и расправилось, как расправляется пружина, которую долгое время держали сжатой: не восторг героя, не радость спасителя, а хищное, почти неприличное облегчение, граничащее с наслаждением, потому что впервые за всё время Голос не шептал и не тянул — он скулил и пятился!
Я не удержался и сам, почти беззвучно, выдохнул в сторону Олега, как приказ и как подтверждение, чтобы он услышал не только ушами, но и всем телом:
— Ещё!
И в этот момент, на самом краю сознания, Маршал коротко и удовлетворённо бросил, и в этих двух словах было больше похвалы, чем в любой речи:
«Вот так!»
— Молодец, — сказал я сухо.
Олега сейчас явно «отпускало», он улыбнулся одной половиной губ, и эта кривая улыбка выглядела… прекрасно, ведь в ней было столько человеческого!
Я держал давление ещё несколько секунд, потом начал медленно отпускать, как отпускают тиски, чтобы не сорвать резьбу. По мере того, как тяжесть уходила из воздуха, Олег не упал и не «выключился», он просто медленно сполз спиной по камню вниз, сел на землю и, глядя куда-то вбок, прошептал:
— Это… не конец?
— Нет, — ответил я. — Это только начало.
Он поднял на меня глаза, и в них было то, что я хотел увидеть ещё вчера: не просьба «спаси», а вопрос «что дальше».
— Дальше ты будешь делать это сам, — сказал я, и сам услышал, что звучит жестко, но иначе нельзя. — Я буду рядом. И я буду помогать. Но если ты не начнёшь держать себя сам, мы оба сдохнем, и это будет самая тупая смерть из возможных.
Олег кивнул, и я понял, что он принял не обещание, а условия.
Я поднялся, подал ему флягу, он сделал два глотка, и на втором его снова «повело», но он сам выдохнул, сам прошептал своё «я здесь», сам удержал взгляд на камне перед собой, и это был второй маленький факт, почти незаметный, но очень важный: он начал учиться.
А я, глядя на него, вдруг поймал себя на том, что становлюсь жёстче не потому, что черствею, а потому, что иначе не смогу сохранить… порядок вокруг себя. И в этой жесткости всё равно остаётся что-то упрямо человеческое, потому что мне, чёрт возьми, всё ещё не всё равно!
— Отдохни минуту, — сказал я. — Потом ещё один подход.
И пока он сидел, держась за своё короткое «я здесь», я краем слуха ловил лес и базу, потому что Скверна не уважает чужие планы, и где-то там, совсем недалеко, уже слышался шум, который вполне может оборвать наше лечение и заставить нас снова делать выбор.
Сначала я решил, что мне кажется.
Шум был слишком далёким, слишком глухим, будто кто-то бил железом о железо не рядом с модулем, а где-то на окраине, за деревьями, где звук теряется и превращается в дрожь в воздухе, и именно поэтому он был страшнее обычных выстрелов: выстрелы были бы понятными, а это… это было просто похоже на что-то угрожающее и непонятное. А от этого ещё более страшное.