Я включил «пробуждение инстинктов». Мы находились достаточно далеко от лагеря, чтобы «не услышали» нас, но достаточно близко, чтобы слышать самим. Точнее — чтобы слышал конкретно я, чей уровень «пробуждения» точно превосходил всех находящихся в «Браво-7». И это был просто факт, который я уже принял.
И сразу ветер донёс резкий, человеческий крик. Один. Второй… А следом — короткую, отрывистую очередь, не учебную, не спокойную, а когда стреляющий уже не выбирает, а просто пытается стрелять куда-то в сторону угрозы.
Я застыл на месте, мозг мгновенно перебрал варианты и нашёл только один — похоже, на «Браво-7» прямо сейчас большие проблемы. Будто в подтверждение, со стороны базы разнёсся протяжный, истеричный, узнаваемый даже на расстоянии вопль «кукушки», который своей интонацией выдавал определённые проблемы. Дозорный не просто был встревожен — он был в полнейшем ужасе, ведь за последнее время я буквально стал чёртовым экспертом в этих типах эмоций.
— Твою мать… — выдохнул я себе под нос, и в этот раз это было не ругательство, а констатация. — Виктор, тебе снова предстоит сделать выбор…
Что бы там ни происходило, это уже началось.
Глава 26
Шум со стороны «Браво‑7» не был просто шумом. Он был неправильным, потому что я был там и знал, как звучит «обычная» тревога, ну если на Скверне хоть что-то может быть «обычным». Сейчас я не просто слушал ушами, я слушал всем телом и моя интуиция буквально вопила, что на «Браво-7» сейчас наступила самая настоящая… задница.
Мы были где-то в двух километрах от базы, и для обычного человека это расстояние было бы почти безопасным: глухие звуки, отрезки криков, обрывки очередей, которые ветер то приносит, то забирает обратно. Для меня — нет. Моё «Пробуждение инстинктов» уже давно перестало быть тем «трюком», которым я гордился на тренировке, и превратилось в инструмент выживания, и сейчас этот инструмент говорил одно: там, у «Браво‑7», происходит что-то такое, что не укладывается в привычный набор «шакалы — гарпии — жуки», потому что в этом шуме было слишком много металла, слишком много «тяжёлых» звуков, будто кто-то огромный, тупой и уверенный, просто ломал мир об колено.
Олег сидел в ложбине, держась за своё «Я здесь» так, будто это не слова, а крючок, на котором висит его жизнь, и на секунду я поймал себя на желании сделать вид, что ничего не слышу, что это всё не моё, что я могу продолжить «лечение», что у меня еще полно времени — ещё пару минут, ещё чуть-чуть, и, возможно, Олег станет «надёжнее», а значит, шанс выжить у нас обоих будет выше.
Но мозг, как всегда, оказался быстрее чувств.
Если «Браво‑7» прямо сейчас кто-то или что-то уничтожает, а я остаюсь тут, занимаясь тем, что «в будущем могло бы помочь», то будущего у нас не будет. Ни у Олега, ни у меня, ни у этих людей, которые, пусть и смотрели на меня как на проблему, всё равно оставались единственной реальной опорой на этой планете.
И всё же второй вариант был не легче.
Если я сейчас срываюсь и бегу к базе, то я оставляю Олега одного — человека, которого ещё вчера я всерьёз рассматривал как ходячую дверь в ад, и если он сорвётся в моё отсутствие, то я не просто потеряю Олега, я потеряю шанс вернуться к базе с «условно безопасным» снайпером, а вернусь с трупом или с чудовищем, и тогда Грейну останется только поступить «правильно».
Я посмотрел на Олега, и впервые за всё время мне пришло в голову, что я не хочу больше думать о нём как о проблеме. Не потому, что я стал добрее, а потому что это тупо неэффективно: проблемы не стреляют жукам точно в глаз, не держатся за якорь и не борются за контроль над собой. Это делает человек.
— Олег, — сказал я, и он поднял взгляд сразу, без паузы, как будто ждал, что вот сейчас я скажу «всё, хватит», и это ожидание было страшнее крови на его губах.
— Я здесь, — хрипло сказал он сам, раньше, чем я успел что-то спросить, и это было… правильным.
Я сделал короткую проверку его реакции.
— Смотри на меня.
Он посмотрел. Взгляд не уплыл, не стал стеклянным, не провалился в пустоту.
— Дыхание.
Он вдохнул и выдохнул длиннее, чем вдохнул, как я учил. Не идеально, но осознанно.
— Руки.
Он разжал пальцы, потом снова сжал, будто возвращая себе ощущение тела.
И самое важное — я «услышал» его изнутри своим «Пробуждением»: паразит был там, он никуда не делся, но он не лез наружу, он сидел в «уголке», как побитая собака, которая вдруг поняла, что поводок теперь в чужих руках.