И тут же я услышал крик с периметра — кто-то увидел бегущего меня, кто-то узнал меня, и в этом крике было всё сразу: облегчение, злость, надежда и страх, потому что на Скверне любой человек — это либо помощь, либо новая проблема.
— Виктор! Это Виктор!
Я видел, как несколько голов повернулись в нашу сторону, как кто-то махнул рукой, как кто-то, никак не отреагировал, а большинству вообще было не до меня — они просто пытались выжить.
И на секунду, ровно на одну секунду, повернулся Грейн. Мы встретились глазами. Он просто посмотрел — быстро, как сканером, будто одним взглядом проверил: живой, вооружён, в порядке… и в следующую секунду коротко кивнул. Не как другу, не как подчинённому, а как человеку, который появился вовремя. Кивнул — и вернулся к стрельбе, потому что у него не было ни времени, ни права отвлекаться.
И вот тогда во мне что-то окончательно встало на место.
Если до этого момента я ещё мог пытаться притвориться, что это «не моя база», «не моя ответственность», «я просто разведчик, которого отправили на карантин», «я наследник клана Ястребов, который должен просто выжить несмотря ни на что», то теперь это было уже смешно. Потому что, нравится мне или нет, но если эта куча людей выживет сегодня, то выживет она не за счёт чуда, а за счёт того, что кто-то прямо сейчас встанет лицом к лицу со смертью и возьмёт на себя то, что остальные не вытягивают.
Я покрепче сжал рукоять «Gladius» в правой, почувствовал в левой лопатку — свой идиотский талисман и свою точку спокойствия и буквально ворвался на территорию базы, уже не думая о том, как это выглядит со стороны.
Червь снова рванул периметр, металл завизжал так, будто его рвут живьём, и я почувствовал его волю всем телом: тяжёлое, древнее «право» быть здесь, как будто сам мир подписал ему бумагу на владение этой землёй.
Резко затормозив, я еще раз быстро огляделся, оценив обстановку, и глубоко вдохнул, и вместе со вдохом поднял внутри себя то самое «давление», которое я всё ещё понимал слишком примитивно, слишком по‑человечески — как ярость, как силу, как кулак, хотя Маршал вчера ясно сказал: это моя ВОЛЯ.
Но волю тоже можно привычно облечь в форму. Например, в слово.
Я широко расставил ноги. Так, как будто собирался взвалить себе на плечи неподъемную тяжесть и сказал вслух, глухо, низко, так, чтобы это звучало не как простой крик, а как приказ.
— Стоять!!!
И одновременно с этим словом я «вдавил» его смысл в воздух, в землю, в себя самого, как печать, как смысл, как. своё право, надеясь только на одно: что в этом мире ещё остались существа, которые понимают язык силы воли так же, как понимают язык боли.
— Это… МОЁ!!!
Фраза получилась не красивой и не «правильной», я даже сам не понял, что именно в него вложил — угрозу, приказ или отчаянную просьбу к миру не заканчивать всё прямо сейчас, — но я почувствовал, как вместе с голосом наружу вышло и то самое «давление», которое ещё вчера едва не убило человека, а сегодня было единственным, что у меня вообще оставалось, кроме лопаты и упрямства.
Это не было яростью. По крайней мере, я пытался сделать вид, что это не ярость. Я удерживал «давление» так же, как удерживают тяжёлую дверь плечом, когда на её с другой стороны давит толпа: не чтобы победить, а чтобы выиграть секунды.
И червь услышал…
Сначала «услышал» телом. Его движение на мгновение сбилось, будто он наткнулся на стену, которой секунду назад здесь не было. Пластинчатая туша вздрогнула, сегменты на мгновение раскрылись, как будто «прислушиваясь» и металлический визг, которым он рвал ограждение, перешёл в другую тональность, в которой явно читались… недоумение и растерянность. На секунду мне показалось, что он сейчас просто раздавит меня своим многотонным телом, потому что его «право» было древним, тяжёлым, как сама Скверна, а моё человеческое «МОЁ» рядом с ним выглядело дерзостью мальчишки.
Но в этом и был смысл!
Я не пытался доказать, что сильнее. Я просто обозначил границу. Как собака обозначает свой двор, как солдат обозначает свой сектор ответственности, как клан обозначает своё право на величие. Смело… Нагло… Так… по‑человечески…