На его лице не было страха. Там было другое — лёгкий ступор человека, который всю жизнь жил по инструкции, по протоколу, по статистике, и который внезапно упёрся в то, что невозможно прописать ни одним уставом — в пугающее, странное, неправильное… и, что хуже всего, работающее.
Он поднял глаза на лес, как будто проверял: не смотрит ли на нас кто-то ещё, кроме Олега и деревьев, и я вдруг понял, что он понял больше, чем я. Но не про червя, а про меня. Я почти физически ощутил, что если он сейчас начнёт говорить, то вывалит на меня такое, от чего у меня снова пойдёт кровь из носа — но уже не от отката, а от понимания и ужаса.
Однако он ничего не сказал. Он просто развернулся, резко, по‑военному, будто стряхнул с себя этот ступор, как стряхивают с плеча грязь, которая не должна была туда попасть, и зашагал обратно к базе решать все проблемы. Как всегда.
На ходу, не оглядываясь, бросил через плечо:
— Не задерживайтесь.
Я застыл. Слова прозвучали как приказ, но смысл у них был не приказной. Смысл был… странный. Как будто он говорил не «не стойте тут», а «не теряйте секунды, потому что времени уже нет».
Я машинально посмотрел на Олега.
— А… Олег?
В голове мгновенно промелькнуло всё: «процедура», «Инквизиция», «сдвиг», «не дадут покинуть», «проверка», «вскрывают».
Я догнал Грейна двумя быстрыми шагами, почти не чувствуя земли.
— Комендант… — выдохнул я. — А Собин?
Грейн остановился, будто ждал этого вопроса, и медленно повернулся. И вдруг — впервые за всё время — он широко улыбнулся. Хотя в глазах у него стояла грусть. Так улыбаются люди, которые уже всё поняли, но всё равно продолжают делать свою работу, потому что если не они — то кто?
— Поверь, парень… — тихо сказал он, и в голосе его прозвучала усталость, которой я раньше не слышал. — После того, что ты мне рассказал… Олег уже не может быть проблемой.
Я не сразу понял. Я даже не нашёлся, что ответить.
— Что значит… «не может»? — выдавил я наконец.
Грейн посмотрел на меня как на пацана, которому нужно объяснять очевидные вещи просто потому, что он… еще так мало понимает в этой жизни. Он выдержал паузу, глядя мне прямо в глаза, будто решал: сказать ещё или не надо.
Потом улыбнулся чуть шире, но улыбка осталась такой же невесёлой.
— Скажи, Виктор… тот «условно‑безопасный» брод, который вы обнаружили… — он сделал ударение на слове «условно» так, будто от него зависела жизнь. — Мы сможем пройти его без тебя?
Меня снова кольнуло внутри, но это не было страхом или злостью, это было холодным восхищение. Вот он какой! Леонард Грейн. Человек без Источника, без Звёзд, без «дара», но с мозгом, который работает точнее любой техники.
Он уже не думал «как заменить разбитое стекло в окне». Он думал «как вывести людей из мясорубки».
Я честно ответил:
— Вряд ли.
Грейн кивнул своим невесёлым мыслям.
— Вот и я о чём, — сказал он.
И снова повторил — уже другим тоном, окончательно:
— Не задерживайтесь. Выходим немедленно.
Меня ударило, как током.
— Но… раненые? — вырвалось у меня. — Припасы? Стена? Орудия? Мы же… мы же только…
Грейн не дал мне договорить. Он поднял ладонь — не угрожающе, просто как человек, который не хочет тратить время на эмоции, потому что на них сейчас просто нет времени.
— Виктор, — сказал он тихо, но так, что я понял: сейчас он не комендант, сейчас он — тот, кто пережил двенадцать игр и видел слишком много. — То, что пришло сегодня… это был Страж внутреннего периметра элериумной зоны.
Я моргнул.
— Внутреннего? — переспросил я тупо, потому что мозг отказывался сразу проглотить эту формулировку.
Грейн кивнул.
— Да. Не «внешняя мелочь». Не «средний пояс». Внутренний. Такие не выходят просто так. Такие не приходят «на шум». Такие приходят, когда… — он на секунду замолчал, подбирая слово, — … когда с зоной что-то не в порядке. Когда её трясёт. Когда она начинает превращаться в то, чем быть не должна.
Он перевёл взгляд куда-то вдаль — туда, где за лесом начинались те самые аномалии, на которые мы смотрели ещё на карте.
— Если пришёл он, — продолжил Грейн, — значит придут другие. И возможно, они уже идут. Может, не сюда. Может, сюда. Но факт в том, что эти игры…
Он выдохнул и добавил так, будто говорил это самому себе:
— … они отличаются.
Я почувствовал, как по спине снова ползёт холод.
— Отличаются? — спросил я. — Чем?
Грейн посмотрел на меня и будто хотел сказать сразу всё: и про Инквизицию, и про «сдвиг», и про то, что он понял во время нашего разговора, и про то, что я сам — часть этой новой «математики».