Только ветер завывал вокруг, оглашая округу истерическими рыданиями.
Удовлетворившись увиденным, я кивнул.
— Ночуем.
Костёр разводить не стали. Пламя на Скверне это приглашение к ужину. Вот только на этом ужине именно мы должны были стать главным блюдом. Сегодня интуиция нашептывала мне, что огонь будет лишним и я к ней прислушался. Мы ели всухомятку, также молча, сидя спинами к камню. Вода и брикеты. Как обычно.
Темнело быстро. С наступлением сумерек пространство вокруг нас словно сжималось. Звуков становилось больше, но они отступали дальше, вглубь тьмы. Скверна не спала. Казалось, что она вообще ведет ночной образ жизни и сейчас только просыпается.
— График, — сказал я. — Первый Вальтер. Четыре часа.
— Принято, — спокойно кивнул Вальтер.
— Второй — я. Олег отдыхает. Через восемь часов общий подъем.
Олег чуть заметно напрягся. Он понял всё сразу, но не возразил и не стал спорить. А просто кивнул, но этот кивок был чуть медленнее обычного.
— Я могу дежурить, — всё-таки тихо сказал он. Без вызова, а почти виновато.
Я посмотрел на него несколько секунд, просто оценивая. Не было ни злости, ни раздражение, просто тупое недоумение смертельно уставшего человека.
— Не сегодня, — ответил я, тем не менее ровно, сдержав эмоции.
Олег тут же опустил взгляд. Вальтер ничего не сказал, но я видел, что он понял моё решение и принял его.
Я не доверю сейчас Олегу свою жизнь. Не потому, что он трус. И не потому, что слабый. А потому, что я видел, что он всё ещё переживал смерть Александра. Потому что его дыхание иногда сбивалось без причины. Потому что его руки пару раз за последние часы дрожали слишком заметно.
Вальтер же — совсем другое дело. Вальтер держался достойно, как и положено ветерану, прошедшему множество конфликтов. Он уже был на войне раньше. Он умел хоронить погибших товарищей в голове на отдельном, личном, кладбище и продолжать двигаться.
Олегу же этому только предстояло научиться…
Перед сном я проверил сектор еще раз через «Пробуждение инстинктов». Округа чиста. Мелкая живность мелькала на периферии, но крупной угрозы не ощущалось. Пока не ощущалось…
Олег лёг почти сразу. Он пытался не показывать усталость, но стоило ему закрыть глаза, как дыхание стало глубоким и тяжёлым. Сон накрыл его мгновенно. По факту это был даже не отдых, а чистая «отключка».
Вальтер устроился на камне, винтовка на коленях, взгляд — в темноту.
— Правильно сделал, командир, — негромко сказал он, не поворачивая головы.
— Что именно? — спросил я.
— С распределением.
Я кивнул.
— Он ещё сырой, — добавил ветеран. — Но с него может выйти толк.
— Посмотрим, — коротко ответил я.
Несколько минут мы молчали. Потом я лёг, не снимая разгрузки, только ослабив ремни. Земля была холодной. Сквозь ткань спального мешка чувствовалась мелкая каменная крошка.
Сон пришёл не сразу. Я лежал, глядя в темноту, и впервые за последние часы позволил себе отпустить контроль. Совсем чуть-чуть. Маршал молчал, как будто чувствовал, что сейчас мне не нужны были его наставления, мне просто нужно было отдохнуть.
Где-то далеко завыл одинокий шакал. Но никто из сородичей не ответил. Когда я закрыл глаза, в голове не было ни образов, ни воспоминаний. Только ровная, тёмная пустота… Постепенно тело расслаблялось, мышцы отпускали накопленное напряжение, и мысли начинали терять форму, растворяясь одна за другой, словно их смывало тёплой, медленной волной.
И это был не совсем сон. Скорее, состояние между — когда сознание уже не держится за окружающее, но ещё не погружается полностью в небытие. Ни образов, ни воспоминаний, ни лиц. Была только тёмная, ровная глубина и тишина
И где-то в этой глубине, почти на самом краю восприятия, появилось едва уловимое ощущение, которое я не мог сходу идентифицировать. Это был не свет, не звук, не что-то материальное. Скорее, это была мыслеточка. Очень маленькая, плотная, холодная, словно сжатое в бесконечность зерно.
И она… просто была.
Странным образом, это присутствие меня не тревожило. Оно не требовало ничего, не обещало ничего и не объясняло ничего. Оно существовало так же естественно, как биение моего сердца или движение воздуха в лёгких.
Я принял «правила игры» и не тянулся к нему и не пытался понять.
И постепенно, почти незаметно для себя, я провалился глубже — в уже обычный, человеческий сон, оставив эту крохотную точку там, где она и находилась, в самой глубине, словно нечто, что ещё не пришло время тревожить.