— На борту корабля ты был капитаном. Здесь капитан — я. Это моя земля, и все, что на ней находится, принадлежит мне. Почва, деревья, люди. Абсолютно все. Мне уже надоело объяснять. И закон здесь — тоже я. Понимаешь? Благодари судьбу, американец, что я не отрезал тебе язык за твои слова и поступки.
— Позвольте еще раз уверить вас, господин, что если я и оскорбил вас, то сделал это по неведению. Еще раз приношу свои глубочайшие извинения.
С каменным лицом Синго наблюдал за американцем. Разве не европейцы считаются самыми рьяными дуэлянтами? И, конечно же, американцы, которые также относятся к одной из Ненадежных Рас, должны реагировать на оскорбление соответствующе. Может, они и более вероломны, но не менее горды.
— Не надо играть со мной, американец.
— Прошу прощения, господин, но, строго говоря, я вовсе не американец.
Во взгляде Хидеки Синго вспыхнула ненависть: от явной лжи гнев его усилился.
— Ты не канец. Ты не европеец. Разве ты явился сюда не с американской территории? А до этого — из самого Американо? Разве отец твой не американец? И разве из этого не следует, что ты тоже американец?
— Большую часть жизни я прожил в американском Анклаве на Осуми. Мой отец американец, но сам я американцем не являюсь. Несколько лет назад, по деловым соображениям, отец подал от моего имени прошение на предоставление мне статуса резидента Анклава на Осуми. Прошение было удовлетворено МеТраКором. Поэтому формально я являюсь резидентом сектора Ямато и, следовательно…
На середине сбивчивых, абсурдных объяснений американца гнев вдруг оставил Синго и сменился страхом, просачивающимся из глубин души. Осознание того, что он пребывает в этой глухой деревушке, вдруг вызвало в самурайской спине странное, тревожное покалывание, возникающее всякий раз, когда поблизости нет охраны. Клянусь Императором, подумал он, если мой брат Садамаса-сан вдруг узнает о моем появлении, он немедленно пошлет своих людей, чтобы захватить. Сейчас самое главное — не терять времени. Благодарение богам, что он не может воспользоваться энергетическим оружием… впрочем, как и я. О, какой подарок судьбы получит он, если ему удастся захватить меня! А если в руки брата попадет и Ясуко, он вполне сможет подчинить отца своей воле. Ведь старший брат наверняка понимает: я обязательно попытаюсь воспользоваться амигдалой, чтобы унаследовать власть.
О моем присутствии здесь не должен знать никто. И именно поэтому я обязан сразу же, полностью подчинить эту презренную деревушку. Поэтому-то я избил брата старосты и убил монаха. Если посланец не будет бояться, нет никаких гарантий, что он отправится прямо в Мияконодзё и исполнит все мои указания. Нет лучшей защиты от предательства, чем страх. Страх подействует и на чужестранца. Я доказал это — когда снес голову грязному монаху. И все же пока мне не остается ничего иного, как сидеть и ждать когда раздастся цокот конских копыт.
А американец все продолжал бормотать:
— Одним словом, совсем неважно, где я родился. В американской колонии Бунгуран, в секторе, который мы называем Нейтральной Зоной и где обитают японоговорящие беженцы из…
Кажется, он решил заговорить меня до смерти, подумал Синго, снова впадая в ярость. В жизни не слыхивал подобной чуши!
Затем, когда Хайден Стрейкер наконец выпрямился, самурай заметил у него за поясом рукояти двух бластеров и снова покрепче сжал меч. Клянусь Императором, подумал он, мне надо было быть повнимательнее. Американец украл их у меня так же, как до этого — у своего отца. Разве они не потерялись во время крушения? Разве я не приказал отыскать их? И разве не мои крестьяне на моей земле нашли это оружие — опять же, по моему приказу? И неужели чужак не понимает, что теперь оно принадлежат мне?
Синго уставился на великолепные бластеры, не в силах поверить в подобную наглость со стороны американского вора. Должно быть он утащил их ночью, когда я пил чай, и теперь носит так, будто они его собственные.
Хотя постой-ка! Что там на индикаторах? Да в оружии же не осталось энергии для стрельбы, следовательно, бластеры совершенно бесполезны. Значит, мне нечего бояться. Меч в энергии не нуждается, разве что в потоке чи, протекающем через держащую его руку! Клянусь Императором, я, пожалуй, сейчас вытащу бластеры у него из-за пояса, а потом вволю поиздеваюсь над ним!
— Короче. Ты явился сюда, чтобы драться?
— Драться? Нет. Вовсе нет, Синго-сама. Но вы окажете мне большую честь, если согласитесь позавтракать со мной.
Ты смотри, несчастный гайдзин готов унизиться, подумал самурай в ярости. Вежливость — всего лишь повод снова оскорбить меня. А его тон, а его потупленный взор! Он не будет драться, потому что у него нет чести. Варвары-американцы, стоит им только остаться без своих кораблей, фортов и лучевых орудий, начинают пресмыкаться, точно грязные крестьяне. Вы мне омерзительны! Все вы! Вот стану префектом Квадранта Кюсю, а не простым правителем никчемного континента, и тут же отправлю восвояси всех чужеземных любителей совать нос не в свои дела! Можешь оставить бесполезные пукалки себе, американец, — или кто ты там на самом деле. Пусть эти бластеры будут символом твоей беспомощности, и только. Все равно и они, и тот разумный кристалл, что ты украл у своего отца, скоро станут моими.
Самурай развернулся и скрылся в доме. С потаенной усмешкой Хайден Стрейкер смотрел ему вслед. Что, не смог со мной совладать? — удовлетворенно подумал он. Вот, значит, как просто тебя обезоружить. Ты достаточно хорошо понимаешь, когда перед тобой пресмыкаются, стараются услужить. А как насчет лести? Голову даю на отсечение, лесть — еще одна твоя слабость. И — благодарение пси за эту американскую куртку. Самураи уважают звания так же, как солдаты — форму, и ничего не могут с собой поделать.
14
Когда солнце уже стояло в зените, в деревню с грохотом влетело пятьдесят всадников на взмыленных, выбившихся из сил скакунах. Отряд привел с собой четырех коней без седоков и одного, к седлу которого был привязан покрытый ранами и запекшейся кровью гонец, посланный в Мияконодзё с известием о спасении.
Люди Розея — мужчины, женщины, дети, — едва заслышав стук копыт, оторвались от свои дел и простерлись ниц на земле. Ни один человек, за исключением Хайдена Стрейкера, не осмеливался пошевелиться или взглянуть на окровавленное тело.
— Староста! Ко мне!
Предводителем отряда, одноглазый воин, пустую глазницу и щеку которого пересекал синевато-багровый шрам, был одет в доспехи в стиле «ёрой» и носил угрожающего вида длинный меч дайто. К седлу было пристегнуто копье. То был хатамото — один из личных телохранителей даймё, огромный, мускулистый, страшный. Когда никто не отреагировал на его команду, он спешился и медленно двинулся к скорчившемуся в пыли старосте, на ходу снимая крылатый шлем. Обнажилась седоватая, как и борода, лоснящаяся от масла шевелюра. Хатамото задвинул забрало в шлем и огляделся.
— Эй, ты! Как называется эта деревня? Кто здесь главный? — рявкнул он и пнул трясущегося от страха крестьянина ногой. Затем, довольно улыбаясь, огляделся. — Вот тупые крестьяне-хини! Ни одного нормального человека. Какая от них польза? — Он возвысил голос: — Еще раз спрашиваю: куда мы попали и кто здесь главный? Переводчик, ко мне! Выясни, где мы находимся и сколько отсюда до Курихары.
Спешился еще один всадник — темноволосый, с красными от усталости глазами, и низко поклонился предводителю. При этом его полированные доспехи засверкали на солнце, точно рыбья чешуя. Выпрямившись же, он заприметил движение в дверном проеме одного из домов и замер.
В дверях, выйдя на солнце из полумрака, появился гайдзин — высокий неулыбчивый белый человек в форменной куртке и с парой бластеров за поясом. Он двинулся вперед, не выказывая ни малейшего страха и, казалось, уже собрался заговорить, когда на пороге соседней хижины показалась другая, коренастая фигура.
Оба всадника тут же опустились на колено. Одноглазый предводитель повел себя с неторопливым достоинством и необычайной официальностью: